Чтение онлайн

Первым оказалась церковь Святого Игнатия. Снаружи Сан-Игнасио выглядела самой обыкновенной, даже немного несуразной постройкой с белеными глинобитными стенами, однако изнутри не походила ни на одну известную Стате церковь. Никаких унылых статуй и полотен девятнадцатого века: стены переливались всеми цветами радуги. На фресках, исполненных в местной народной традиции, библейские сцены были населены индейцами в белых хлопковых одеждах, соломенных сомбреро и полосатых серапе былых времен; ярко раскрашенные статуи изображали страдания святых и пророков – а те, кто их создал, знали толк в страданиях. Пьета [84] , святой Себастьян, пронзенный стрелами, а за алтарем – огромное распятие с уродливо скорчившимся телом Христа, прибитым к массивному кресту из необработанной древесины огромными чугунными гвоздями и обильно источающим кровь из пяти священных ран [85] .

Второй сюрприз преподнес Скелли, сидевший по другую сторону от отца: он повторял все необходимые жесты и с самым искренним видом произносил требуемые слова, хотя Стата доподлинно знала, что Скелли – язычник не хуже викингов, задира и насмешник. Она не совсем понимала, в чем тут подвох: может, и вправду что-то такое было в местной воде – или делал все из элементарного уважения к отцу, как и она сама?

Паства на две трети состояла из женщин и детей, но присутствовали и мужчины – типы с суровыми лицами и татуировками в виде слезинок на лицах. Любопытно, подумала она, как выглядит духовная жизнь убийцы?

Как обычно и бывало в тех редких случаях, когда Стату заносило в церковь, ее мысли плавно перетекли от службы к ее собственной жизни и делам. Она подумала, что стала жертвой некоего расстройства, упадка сил, поражающего иногда энергичных, сверх меры честолюбивых людей. Ей вспоминались бывшие одноклассники, которые пробивали себе дорогу в самые престижные колледжи, потом в лучшие программы для аспирантов, но затем, практически уже сделав образцовую карьеру, попросту исчезали. Одна девушка повесилась; из прочих кто уехал в Индию, кто в глушь – жить в каких-то коммунах, кто ушел в круго-светное плавание. И вот теперь сама Стата оказалась вместе с отцом, который тоже чокнулся, хотя оставалось непонятным, как и почему (но она обязательно все выяснит, это уже вопрос гордости), в центре этакой гражданской войны в родном городке своей матери. Ну не странно ли?

Священник читал проповедь о блудном сыне. Многие люди, говорил он, отождествляют себя с дурным братом, с беглецом, потому что это проще всего. Ты поступаешь плохо, но получаешь прощение. Однако большинство похоже вовсе не на дурного брата, а на праведного. Люди хотят понять, почему нечестивцы процветают, почему для них закалывают откормленного тельца. Они исполнены зависти, вынашивают обиду на отца – и грозящая им опасность коварней, потому что дурной брат знает, что он дурной, и стремится к прощению, тогда как праведный считает себя хорошим и не мыслит о прощении, а потому достается дьяволу.

Стата слушала эти наставления внимательно, хотя их посыл влетал в одно ее ухо и вылетал из другого, поскольку она верила лишь в один вид морали: можешь делать все, что хочешь, пока это не вредит другим людям. В зеленой рясе и со строгим лицом священник выглядел несколько иначе, но это, вне всяких сомнений, был Мигель Сантана: вот и третий сюрприз.

– А вы не говорили, что вы священник, – шутливо упрекнула она его, встретив после службы в дверях церкви.

– А вы и не спрашивали, – парировал он, – но наверняка догадывались, иначе не было бы этой прекрасной исповеди.

– Я не исповедовалась. На исповеди ведь положено каяться в грехах и обещать, что больше так делать не будешь.

– Ну а вы что делали? – спросил Сантана, бросив на нее такой странный взгляд, что она потупила глаза и сменила тему.

– А церковь у вас ничего так. Куда подевались старые плаксивые святые?

– Их сожгли во время революции. Как мне рассказывали, тогдашний священник, отец Хименес, был настоящим гением. Он дал революционерам спалить всю безвкусицу, а потом объявил церковь музеем народного искусства и нанял людей, чтобы ее украсили живописью и скульптурой в традиционном стиле. Он даже открыл что-то вроде школы ремесел, и когда сельское хозяйство развалилось и люди начали голодать, он набирал местных умельцев, чтобы те учили детишек. Вот почему в вашей colonia так много хороших мастеров. Когда светские власти спохватились, церковь уже была национальным достоянием, а после того как революционная горячка пошла на спад, отец Хименес стал потихоньку проводить службы, ну и вот результат.

Он хотел что-то добавить, но тут Стата обратила его внимание на оборванного мужчину в дверях, который явно дожидался священника. Он попросил, чтобы ему освятили четки. Отец Сантана исполнил скромный обряд со всей торжественностью, тощий смуглый крестьянин коротко его поблагодарил и удалился.

– Хорошо, наверное, иметь сверхспособности, – заметила Стата.

– Есть такое мнение, – сказал отец Сантана, снова улыбнувшись, – но оно ошибочно. Уверен, вы достаточно разбираетесь в теологии, чтобы не впадать в подобное заблуждение.

Подошел Мардер, пожал священнику руку и похвалил проповедь, а потом добавил:

– Должно быть, трудно быть священником в краях, где убийства, пытки и похищения в порядке вещей. Как вы справляетесь с этим?

– Обычно никак. Совершаю службы по усопшим.

– И не выступаете против насилия?

– Нет.

– Вы боитесь? – спросила Стата.

– Нет, за себя не боюсь. Но если я заговорю, то меня сразу же убьют, и какое-то время некому будет служить по усопшим. Я вижу, вы разочарованы. Что ж, большую часть своей истории Церковь вела деятельность в людских сообществах, где убийства и грабежи были обычным делом, Мичоакану до них далеко. Любой представитель Анжуйской династии или рода Сфорца, не говоря уже о типичном конкистадоре, сожрал бы Ла Фамилиа с потрохами. Вы могли заметить, что в церкви было множество тамплиеров и их родных, в то время как Ла Фамилиа относится к религии несколько иначе.

– Своего рода христианский культ, но с кулаками, я так понимаю, – сказал Мардер.

– Христианский только в том смысле, что они по-прежнему убивают людей во имя Господне, – проговорил священник, погасив улыбку. – Помилуй нас всех Бог.

Поездка в аэропорт прошла без происшествий – потому, вероятно, что кемпер Мардера сопровождали два джипа и пикап, под завязку набитые вооруженными до зубов людьми. Эль Гордо не подвел с охраной, и Мардер уже не чувствовал себя таким уж дураком. Лурдес трещала без умолку, сев на уши Стате, которая сносила эту болтовню с гораздо большим терпением, чем можно было ожидать. Пепа тоже тараторила без остановки, но уже по мобильному, явно обрадованная, что наконец-то вернулась в лоно цивилизации. Самолет Скелли заказал через одного из своих бесчисленных «знакомых». Двухмоторный турбовинтовой «Кинг Эйр 350» должен был проделать путь из Карденаса до Международного аэропорта имени Хуареса менее чем за час и как будто бы не имел никакого отношения к Ла Фамилиа. Салон был рассчитан на двенадцать пассажиров, но они летели впятером – Мардер, его дочь, Скелли, Пепа Эспиноса и Лурдес Альмонес, – так что каждый смог выбрать место себе по вкусу. Мардеру приглянулось роскошное сиденье рядом с Пепой Эспиносой.

– Что пишете? – поинтересовался он. Полет длился уже двадцать минут, и пока на все попытки завязать беседу журналистка отвечала коротко и сердито.

– Книгу, – отозвалась она, бойко постукивая по клавишам ноутбука. Мардер вздохнул и уставился мимо нее в иллюминатор, на укутанные зеленью склоны Южной Сьерра-Мадре. С высоты в двенадцать тысяч футов вряд ли можно было что-то разглядеть, но создавалось впечатление, что здесь нет никаких следов человеческого присутствия. Совсем как во вьетнамских горах. Казалось, перед тобой сплошной зеленый ковер, совершенно необитаемый, но внешность обманчива: под волнистым изумрудным одеялом пряталась целая цивилизация и сражались армии.

– О чем? – рискнул он еще раз.

– О подлости и вероломстве вашей страны, мистер Мардер. Об этом должно говориться в любой книге, написанной в Мексике. От этой уродливой темы нам никак не уйти.

– И о каком же виде вероломства? Их немало.

– О наркотических войнах. Вы в курсе, как зародился этот чудовищный бизнес? Ну конечно же, нет; вы, как и вся ваша нация, пребываете в добродетельном невежестве.

– Может, расскажете об этом? Скоротаем время, а заодно меня пристыдите.