Десантура
Шрифт:
Он не знал, что в душе его отца также боролись два таких же чувства. Страх за сына и за себя.
И оба они не знали, что эта борьба идет в душах всех, кто сейчас лежит в снегу под Демянском.
И никто не знал, что так оно и должно быть. Главное в такой ситуации - помочь нужному тебе страху. А вот который из них нужен тебе?
– Бать, что-то уши заложило!
– пожаловался Артем старшему.
– Сейчас немцы шмальнут... Враз отложит, - буркнул тот в ответ.
– Запалы в гранаты вставил?
Артем молча кивнул.
Немецкие прожектора внимательно освещали предполье аэродрома. По его периметру ходили часовые, натянув суконные свои пилотки по уши и похлопывая себя по бокам. В конурах, укрытых то ли для маскировки, то ли для тепла лапником, поскуливали собаки.
– Бать... Гудит что-то в небе...
Над головами и впрямь послышался все усиливающийся тяжелый гул.
На аэродроме вдруг тоскливо заныла сирена. Прожектора взметнули свои длинные лучи вверх. Немцы забегали, засуетились. Захлопали зенитки.
– Наши! Смотри! Наши!
В черное, засыпанное звездами небо, неожиданно взлетела красная ракета.
– Огонь!
– крикнул комвзвода.
И страх сразу закончился.
Десантники открыли яростный огонь по бегающим фрицам. Те растерялись, не ожидав такой подлости, забегали еще быстрее.
Из-за спин взлетели еще несколько ракет, указывая нашим бомбардировщикам цели - взлетную полосу, склады ГСМ, ангары с самолетами, позиции зениток.
– Ну как, Артемка? Отложило ухи?
– перекрикивая шум боя, ткнул сына в плеча старшина.
Тот быстро кивнул в ответ, не найдя секунды, чтобы ответить отцу. Артем выцеливал скакавшего туда-сюда зайцем какого-то ошалелого немца. И лишь с третьего выстрела зацепил того. Немец нелепо взмахнул одной рукой и свалился на землю. Рядом бесновалась на цепи раненая осколком овчарка. И не выла, не скулила, а почти кричала, как человек, от боли и ужаса. А на аэродроме рвали, окрашивая небо красным и оранжевым рвались бомбы.
Внезапно, сбив рогатку заграждения, с аэродрома выскочил, хлопая не прикрепленным тентом большой грузовик.
Артем рванул к дороге, вытаскивая из-за ремня гранату. Размахнулся и кинул, удачно попав под радиатор машины. Грохнул взрыв, показавшийся Артему, почему-то оглушительнее других разрывов. И в туже секунду сильный удар свалил его в снег...
– Не стой как дурак!
– рявкнул ему в ухо навалившийся сверху отец.
– А теперь вперед!
Он, сержант и еще несколько бойцов помчались к грузовику.
Из кузова выпрыгнул немец в одном кителе, без шинели. И тут же упал, скошенный автоматной очередью. За ним выскочил еще один. И тоже свалился. Потом еще один. Туда же!
Кто-то из бойцов схватился было за гранату, но старший Шамриков перехватил его руку:
– Погодь! Обглядим кузов для начала. Артемка! Глянь! Я прикрою!
Младший сначала полоснул очередью по тенту, потом, привстав на шипящее пробоиной колесо, заглянул в кузов:
– Нет ни хрена! А не... Есть!
– Он перелез через задний борт. И через минуту выставил на задний борт какой-то ящик.
– Принимай!
– Бутылки тут!
– крикнул кто-то из бойцов его отделения, опустивший ящик на снег.
– Разберемся потом!
– крикнул Артем.
– Хватайте по одной!
Сам же, отбив прикладом горлышко, понюхал и удивленно сказал:
– Вино, смотри-ка...
– и сделал большой глоток.
– Я те дам вино!
– рявкнул на него старшина Шамриков.
– Все матери расскажу. Вино он тут пьет! Ну-ка дай!
И теплая сладкая жидкость потекла в отвыкший уже от еды желудок.
– Бать!
– удивленно сказал Артем.
– Ты ж не пьешь!
Старший Шамриков утер усы и солидно ответил:
– А я и не пью. Я ем!
И машинально пригнулся, потому как, тяжелый осколок басовито прогудел совсем близко.
– Желтые! Желтые, командир, пошли!
И впрямь, над горящим аэродромом снова взлетели ракеты. На этот раз желтые, обозначающие отход.
А наши бомберы, сбросив смертельный груз, нагло и спокойно возвращались без потерь домой.
Без потерь отходила и бригада, если не считать двух легкораненых...
11.
– Да... Тот налет был полной для нас неожиданностью, господин подполковник.
– На то мы и десантники, господин обер-лейтенант.
– Аэродром был практически разгромлен. Но мы его восстановили.
– Я знаю.
– Хотите откушать?
– как-то по старорежимному спросил фон Вальдерзее.
– Хочу. Но не буду, - поморщился Тарасов.
– Почему?
– удивился немец.
– Если я еще что-нибудь съем, то могу умереть от желудочных колик. После двухмесячного голодания...
– А чаю?
– От чая не откажусь.
Пока дежурный по штабу суетился с чаем - сволочи где-то стащили серебрянные подстаканники, у не из Германии же их привезли?
– фон Вальдерзее снова завел этот ничего не значащий для войны разговор.
– Все-таки я считаю, что вы железные люди, - вздохнул он.
– Почему?
– удивился Тарасов, краем глаза наблюдая за суетящимся денщиком.
– Вы забыли обо всем на свете, готовились к неизбежной и, надо сказать, бесполезной смерти, и все-таки, воевали. И как воевали!
Тарасову это польстило. Признание заслуг - пусть и врагом, а может быть, тем более врагом?
– всегда приятно. Но он не показал вида.
– Почему же мы готовились к смерти... Вовсе нет. Вы не правы, господин обер-лейтенант. Мы готовились к победе. И о жизни мы не забывали. Нельзя идти на войну , забыв обо всем на свете.
– Не совсем вас понимаю...
– Все очень просто. Например, во время выполнения бригадой боевого задания, мы сыграли свадьбу.
– Что???
– фон Вальдерзее аж привстал.
– А что?
– удивился Тарасов.
– Свадьбу? Это как? Кого? С кем?
– в сознании немца не укладывалось то, что на войне можно играть свадьбы. И еще не укладывалось, что Тарасов так спокойно об этом говорит.
– А что такого-то? Жизнь, она и на войне - жизнь! А женился у нас один лейтенант на переводчице второго батальона.