Десантура
Шрифт:
– С вами что, женщины были?
– Девушки, господин обер-лейтенант. Девушки... Десантницы...
**
– Товарищ подполковник, а товарищ подполковник!
– Тарасова старательно тряс за плечо адъютант.
– Немцы?
– подскочил Тарасов.
– Да не!
– отшатнулся младший лейтенант Михайлов. Его и так-то качало на ветру - тощего, черного, грязного - а тут еще и испугался звериного оскала комбрига.
– Штаб? Связь? Что случилось? Самолеты?
– Товарищ подполковник... Тут до вас Кузнечик... В смысле, лейтенант Олешко... С невестой...
– Даниил... Ты об пень брякнулся? Какая в едрену матерь невеста?
– Тарасов старательно протер покрасневшие со сна глаза.
– Ну, товарищ подполковник... Я-то тут причем...
– виновато извиняясь, шагнул назад адъютант.
– Они сами...
– Ни черта не понимаю...
– Тарасов встал с лежанки под разлапистой елью. Встал с трудом... Сон в промозглой жиже не способствовал нормальному отдыху. Даже и не встал... Выполз...
Перед ним стоял в изгвазданном - когда-то белом - полушубке бывший командир взвода, а сейчас уже и батальона, лейтенант Дмитрий Олешко.
Кузнечиком его прозвали за невероятную схожесть... Тощий, длиннорукий, большеногий и большеглазый. По снегу идет и ноги так высоко-высоко поднимает! Как кузнечик, право слово... И все время шмыгающий носом.
Кличка прижилась. Даже в штабе на совещаниях, порой, прорывалось...
Из-за плеча лейтенанта выглядывала девчонка.
Тарасов нагнулся. Взял горсть чернеющего снега. Протер им с силой лицо. Распрямился. Утерся рукавом кожанки. Только после этого разглядел, что за Кузнечиком осторожно прячется переводчица, техник-интендант третьего ранга Наташа Довгаль. Маленького ростика, с грязными, неровно обкусанными ногтями. Серенькая такая мышка с сияющими глазами. Влюбленными глазами. Влюбленными на войне...
– Что хотели?
– сердито спросил Тарасов.
– Языка, что ли достали?
– Не совсем... То есть совсем нет... Товарищ подполковник...
– зачем-то снял извазюканную грязью ушанку Олешко.
– Полгода как подполковник!
– рявкнул злой от хронического недосыпания Тарасов.
– Что случилось?
Олешко совсем оробел:
– Да ничего не случилось...
– Твою ж мать...
– Тарасова опять пошатнуло...
– Зачем пришли тогда?
– Жениться хотим!
– пискнула из-за спины лейтенанта переводчица.
– Что????
– Тарасов едва не упал. То ли от неожиданности, то ли от слабости... Но схватился за еловую лапу и устоял.
– Жениться хотим...
– почти прошептал совсем стушевавшийся лейтенант.
– Любовь у нас, товарищ подполковник!
– почти крикнула Довгаль.
– Да понял я...
– Тарасов, наверное, в первый раз растерялся за весь поход.
– Что кричать-то...
Но собрался быстро. И сразу заорал на влюбленных:
– Совсем обалдели? Шутки решили пошутить? Какая, к чертовой матери, женитьба? Вы где, придурки, находитесь? Это война, если вы еще не поняли! Еще и беременная, небось?
– заорал Тарасов на переводчицу.
– Зов плоти, значит! Я вам покажу, зов плоти, епметь!
– Товарищ подполковник... Не надо матом...
– Кузнечик неожиданно покраснел лицом и сделал шаг вперед, закрывая Таню собой...
А она вдруг заплакала.
И эти слезы вдруг...
Тарасов словно натолкнулся на какую-то невидимую никому, кроме него, стену. И имя это стене было... Надя... Он вдруг увидел, что эти совсем еще юные - Господи! Ей восемнадцать, ему девятнадцать!!!
– любят друг друга. Она только и умела, как переводить испуганную речь пленных, он только и умел командовать такими же мальчишками-головорезами. Сердце защемило...
А вслух комбриг сказал:
– Ничего не понимаю! Объясните, лейтенант Олешко!
Тот совершенно по граждански пожал плечами:
– А что тут объяснять, товарищ подполковник. Мы с Таней любим друг друга. И хотим пожениться.
– Давно?
– Очень. Уже два дня.
Тарасов прикусил губу. Два дня на войне - это вечность. Да еще и в тылу врага...
– Свадьбу отложу, - ответил он, прищурившись.
– Завтра операция. Когда выйдем в наш тыл, тогда и будем вас женить. Всей бригадой.
– Нет! Мы сегодня хотим!
– Таня вышла вперед и упрямо посмотрела на Тарасова.
– Завтра может быть поздно.
Подполковник не успел ответить. На его плечо опустилась исхудалая рука Мачихина:
– А они правы, Ефимыч... Завтра может быть поздно... Отойдем?
– Ждите, - бросил влюбленным Тарасов. И отошел с комиссаром шагов на десять, мешая трофейными ботинками грязь и снег новгородских болот...
– Как думаешь?
– шепнул Тане лейтенант Димка Олешко, научившийся целоваться позавчера. Научившийся убивать месяц назад...
– Комиссар уговорит, - шепнула ему переводчица младший сержант Довгаль.
– Думаешь?
– Думаю...
– Люблю...
– И я...
Они яростно сцепились руками, ожидая разговора - нет! Приговора! И смотрели, как подполковник, сложив руки за спиной, молча кивал бурно жестикулирующему комиссару.
Потом буркнул что-то, развернулся и рявкнул на адъютанта:
– Писаря сюда!
А потом резким шагом подошел к Кузнечику с Таней.
– Рота в курсе?
– Так точно, товарищ подполковник!
– вытянулся Олешко. А Таня добавила:
– Как же не в курсе-то...
– Как бойцы отнеслись?
– спросил подошедший за комбригом Мачихин.
– Ну.... Вроде нормально...
– застеснялся Кузнечик.
Тарасов неодобрительно покачал головой. А Мачихин опять положил ему руку на плечо:
– Ты, лейтенант, не 'вроде' должен знать, а точно! Как же ты жене своей объяснять будешь - где и с кем задержался? Тоже - 'Вроде я тут с ребятами засиделся...' Так?
– Товарищ комиссар! Вы за нашу семейную жизнь не волнуйтесь!
– вступила в разговор младший сержант Довгаль.
– Ваша семейная жизнь в тылу у немцев это моя жизнь! Понятно?
– прикрикнул на них Тарасов. Мачихин снова чуть сжал его плечо.
А из-за другого плеча выскочил адьютант Михайлов:
– Как просили, товарищ подполковник, вот печать бригады, вот бланки...
– Хххе - опять качнул головой Тарасов. И, чуть присев и положив на колено серый лист бумаги, что-то зачеркал на нм карандашом. Потом дыхнул на печать и смачно шлепнул по бланку.
– Первый раз, блин, женю...
– ухмыльнулся он.
– Что тут говорить-то надо, а комиссар?
– повернулся он к Мачихину.