Чтение онлайн

Это сложное произведение инспектор выучил целиком всего за несколько дней. Исполнял его наизусть, проникновенно, вслушиваясь в каждый звук, наслаждаясь, проигрывал каждый аккорд и переход, а в какой-то момент даже прикрыл глаза и играл вслепую, пока не почувствовал, что в темном зале он не один.

Она тихо вошла, бесшумно и легко, как тень от расцвечивающих небо над рекой фейерверков, шагнула в сумрачную, наполненную музыкой и огнями ночи за окном темноту. И, быть может именно за их беспокойным треском, он не заметил ее, не прекратил игру, не взял с крышки лежащий всегда наготове под рукой пистолет.

Она тихо прикрыла за собой дверь с лестницы, также неслышно ступая по половицам подошла к роялю, положила на крышку огромный букет, составленный из алых, желтых и белых роз, что принесла с собой. Остановилась у окна. Облокотилась о подоконник, замерла, глядя в темноту на реку.

— Ты пришла — только и сказал он, не отрывая рук от клавиш. По его насупленному, грубому и недоверчивому лицу скользнула несмелая улыбка. Косая, немного фальшивая и печальная от того, что он привык грозно кривиться, чтобы перед начальством иметь всегда серьезный, готовый к действию, вид, озарила вечно хмурое, напряженное, лицо начальника отдела Нераскрытых Дел.

— Пришла — кивнула гостья, шагнула от окна, развернулась, сделала по залу несколько шагов. Хельга Тралле была меньше громадного и плечистого полицейского на две головы и, когда он сидел, а она стояла, облокотившись о крышку рояля, положив подбородок на локти, их глаза были почти что вровень. Его карие с зеленым, всегда по привычке настороженные и недружелюбные и ее темно-серые. Внимательные, холодные и пронзительные, как пасмурное небо над Гиртой, когда идет холодный октябрьский ливень.

— Сколько лет прошло. Семнадцать. А ничего не изменилось — ворчливо ответил он, покачал головой, произнес медленно, словно наслаждаясь чем-то далеким, давно ушедшим из его жизни, отчего остались только обрывки радостных и печальных одновременно воспоминаний и те больше похожие на фантазии, которые он сам себе придумал, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество — как тогда. Пришла, сказала, что ты теперь самая главная, куратор полиции, советник безопасности Гирты. И за все эти годы ни постарела ни на минуту, ничуть не изменилась.

— Я же Алая Ведьма, которая пьет человеческую кровь — ее губы чуть дернулись, словно в улыбке. Подвинув стул, она подсела к инспектору. Облокотилась о крышку рояля, положила подбородок на ладонь. Длинные и прямые золотисто-белые волосы рассыпались по ее плечу. В глазах читались внимание, забота и волнение.

— Ты тоже несильно постарел — сказала она, едва сдерживая улыбку — только седины прибавилось в косе.

— Это еще со Смуты. Зато, в отличии от тебя, не вырос даже до полковника — развел руками Валентин Тралле и прекратил игру — раз тебе дали такие полномочия, могла бы сделать меня хотя бы комендантом района, как Фаскотте или Тиргоффа. Как Абелард свою Сигне майором. Жалко что ли? Нет же, и как будто ничего и не было.

— Да — согласилась она как будто совершенно серьезно — и год за годом ты как всегда в праздничную ночь за роялем в отделе.

— Вон все гуляют, а мне что нельзя? — надулся, передернул плечами, отпил из фужера что стоял рядом на подоконнике, инспектор — да и куда мне еще идти… К Борису с Гонзолле? Чего еще хорошего твоими стараниями, кроме музыки, осталось в моей жизни? Или мне, как Абеларду, начать пить запоем, играть в карты, или скакать по полю на коне, завести себе молодую помощницу и гонять с ней чаи по кабинетам? Или может ты все-таки откроешь мне, зачем нужна вся эта дрянь вокруг, и что все это великий хитрый план, который рано или поздно все-таки закончится нашей победой?

— Таким романтикам как ты не место в полковниках. А в комендантах тебя через неделю Август отправит под трибунал и голову на забор повесит. И как мне надо будет поступить?

— Хотя бы жалование повысь — возразил полицейский и продемонстрировал стоящие на подоконнике, как будто заготовленные заранее бутылки и два фужера — будешь пить?

— Пожалуй — кивнула она и прибавила — с кем собрался праздновать вечер?

— Какая тебе разница? — смутился, спросил инспектор, в его голосе чувствовались те особенные обида и досада, какие можно испытывать только к по-настоящему близкому другу. Инспектор Тралле протянул руку, взял бутылку, продавил пробку, скривившись лицом, с усилием и болью вырвал застрявший указательный палец обратно из горлышка.

Хельга Тралле сидела, облокотившись о рояль, смотрела на него, пока он наполнял фужеры. В зале и на всем третьем этаже было темно. Инспектор с вечера не зажег ни газовых рожков ни свечей. Отблеск фейерверка за окном отразился в стекле фужера в его руке. В блестящих нитях вышивки одеяний гостьи, в золоте ее волос. Хельга Тралле приняла кубок, отсалютовала инспектору. Но не как герцогу Булле, формально и торжественно, а мягко, поведя рукой совсем чуть-чуть, чтобы только наметить жест. Инспектор Тралле кивнул. Они стукнулись фужерами и выпили. Воцарилось неловкое молчание.

Они стояли у рояля в темноте, смотрели друг на друга. С реки доносилась музыка. Отдыхающие развлекались в лодках. Кто-то с веселыми, пьяными выкриками и плеском плавал в водах Керны. Гремели хлопушки, смеялись девицы.

— Хочешь, сыграю «Августовскую ночь»? — залпом выпив свое вино, спросил, улыбнулся уже чуть более по-настоящему инспектор.

— Как в тот самый вечер — кивнула Хельга Тралле и отставила фужер, готовясь к танцу, распустила верхнюю завязку мантии, развела руки в широких рукавах похожих на крылья птицы.

Он снова поместился на крутящийся стул перед клавиатурой, откинулся на нем, вытянул руки и заиграл. Напористые, грозные, удары рояля снова перекрыли гул праздничного города и голоса и грохот шагов из коридора на втором этаже. Торжественные и веселые одновременно, аккорды, наполнили все вокруг тяжелым грохотом басов и мелодичными клавишными переливами. В них мнился роскошный сад и множество фонариков, галантные рыцари и нарядные женщины, что прогуливаются по ухоженным дорожкам. Скрывающиеся от чужих глаз в ночной, пронизанной светом луны и звезд чаще влюбленные, и радостная шумная компания в беседке. Мнился оркестр под открытым небом вдалеке, и важный разговор у дерева, который изменит всю жизнь, а после веселье за общим столом, танцы, игристое вино и вкусная легкая еда к фуршету. Счастье что приходит вместе с наступающей теплой и ветреной ночью, когда забываются заботы дня и отступает то зло, что наполняло мир с незапамятных времен, когда падший ангел спустился на землю, проклятый за свои злодеяния Богом и изгнанный из Небесного Иерусалима. И счастье от того чувства, когда под светом звезд, в мерцании огней, просыпается в сердце давно забытая юность. Как затягиваются душевные раны и можно отринуть все дурное, что накопилось в сердце за многие-многие годы и снова почувствовать себя счастливым, свободным и живым.

Хельга Тралле кружилась в танце по комнате. Длинные полы и рукава ее мантии переливались алым с золотом, стремительным потоком. Вместе с растрепавшимися волосами летели по ветру, и, глядя на ее ловкие, летящие, плавно и умело, с идеальной точностью, переходящие от одной фигуры к другой движения, инспектору даже показалось, что танцуя под его музыку, она смеется и, залюбовавшись этой порхающей в сумерках фигурой, замечтавшись о ней, он взял неверный аккорд и, резко оборвав мелодию, испуганно и растерянно, как мальчишка, отдернул руки от инструмента, смутившись, что сам же и разрушил эту прекрасную и завораживающую картину, но Хельга Тралле сделала стремительный шаг и уже была подле него. Полы ее мантии разошлись от движения, обнажив белый с красным ворот нижней рубахи. Нательный крест на цепочке выпал поверх одежды. Волосы растрепались, ее глаза, фосфоресцируя в темноте, вспыхнули прямо перед ним.

— Тогда играл сэр Роместальдус! — сказала она тихо, восхищенно и торжественно. Ее дыхание не сбилось ни на секунду, только, казалось лицо, и руки были разгорячены настолько, что инспектор невольно отшатнулся, побоявшись, что обожжется, если прикоснется к ним и, что еще немного, и она вся вспыхнет словно охваченный огнем феникс из какой-то фантастической, давно забытой легенды.

— Да, тот самый танец. До сих пор раскаиваюсь, до сих пор помню… — горько кивнул полицейский и, словно бы нерешительно протянув руку, коснулся ее ладони. Она была действительно горячей, намного жарче, чем рука человека разгоряченного самой тяжелой болезнью. И казалось, что даже в просторном зале с открытыми в уже почти по-осеннему холодную ночь, окнами стало тепло, как будто затопили печь. Хельга Тралле не отвела ладони. Улыбалась, заглянула в лицо инспектору.