Чтение онлайн

Я очень старался не опоздать к ужину. Но, все-таки, уже слишком давно не был дома в нормальном состоянии, чтобы быстро и без усилий собраться на подобное мероприятие.

Ненормальность же моего состояния прежде – все эти злость, раздражение и нежелание думать ни о ком, кроме себя, была обусловлена моей собственной глупостью. Я, как маг Разума, чувствовал гнев отца на свои поступки и не пожелал задуматься о том, что эмоций генерала, как, в общем, и любого другого близкого родственника, не должен был ощущать, в принципе. Серионец не может улавливать чувств семьи или любимого человека. Подобная защитная реакция нашего мозга, некий барьер на восприятие и считывание эмоций родных людей – ответ на наше бесконечное улавливание всех, даже мельчайших, чувств окружающих. Маг Разума не в состоянии прекратить сканировать чужие ощущения, такие вещи происходят не по нашему желанию, а благодаря Нитям в коконах. Барьер на восприятие эмоций в отношении родственников позволяет серионцу восстанавливать нервную систему, перегруженную посторонними, чаще всего довольно негативными ощущениями, и отдыхать от подобного в кругу семьи. Это тоже происходит вопреки воли мага Разума – мы не улавливаем чувств близких родственников знаем мы о кровных узах или нет, даже наши отношения с этими людьми не играют ровным счетом никакой роли. Об этом создано множество научных теорий и исследований, но факт остается фактом. Я не должен был чуять гнева отца, в принципе. И единственной возможной причиной того, почему, все же, чуял, был безднов эмпатический канал – довольно паршивое и редкое явление. Я настолько долго и качественно раздражал отца своим поведением, что его злость стала слишком сильной и смогла разрушить барьер, скрывающий эмоции генерала от моего восприятия. С того самого момента, когда я впервые ощутил этот гнев, я сосредоточился исключительно на нем, только вот проанализировать подобное, в отличие от анализа эмоций посторонних, не способен был совершенно, потому что волнений, страха и желания меня защитить, которые должен был бы чуять подтекстом к злости, уловить все так же не мог. Только гнев. Без пояснений и иных эмоций. Постоянная, незатихающая и жутко, на самом деле, бьющая по мозгам ярость на меня, не способная вызвать ничего, кроме ответной агрессии. Как я сказал Алу-Ша, Нити Разума самые тонкие и хрупкие из всех, и поэтому, сами того не желая, мы все иногда крайне грубо с ними взаимодействуем и неправильно распределяем потоки своего сознания. А в случае с магом Разума это может иметь очень разрушительные последствия.

Я же, прекрасно зная об эмпатическом канале с детства, даже изучив возможные способы разорвать подобную связь или вовсе не дать ей развиться, не пожелал вспомнить о фундаментальных истинах и предпочел обижаться на семью вместо того, чтобы задаться вопросом: что и почему происходит. До поездки в Дех-Рааден. Те мысли, которые посетили меня в пещерном городе, информация о том, что отец приложил усилия, чтобы помочь мне, а так же легкая демонстрация от Великих Домов того, что не следует держать всех вокруг за идиотов, стали смачной оплеухой, заставившей, наконец, начать думать головой, а не собственным ущемленным эгоизмом.

А так как оглядываясь теперь назад, я с ужасом осознаю, сколько боли причинил собственной семье, сейчас мне как никогда важно было сделать все правильно.

Критично осмотрев свое отражение в зеркале, я остался доволен результатом трудов. Бросил короткий взгляд на часы, выругался и поспешил вниз. Я все-таки опаздывал.

Я объявился в столовой на пять минут позже положенного, когда остальные уже сидели за столом. Ужина пока не начинали, ожидали меня, и я, снова ощутив укол вины, обвел всех взглядом, остановился на отце и посчитал необходимым извиниться:

– Прошу прощения за опоздание. К своему стыду, я обнаружил, что так давно не был дома, что что найти в комнате нужные вещи стало настоящим испытанием.

Отец, прищурившись, внимательно меня оглядывал. Я стоял в парадном мундире: прямого кроя, из темно-серой грубой ткани с тремя широкими фиолетовыми шевронами на рукавах, с высоким жестким воротником с таким же фиолетовым кантом у горла. Серебряные треугольные пуговицы с круглым орнаментом двумя рядами по груди, на плечах – строгие прямоугольные погоны с теми же тремя шевронами. Темные прямые брюки со стрелками, на выглаживание и чистку которых я убил, должно быть, с полчаса, кожаные черные сапоги налакированы до блеска. Меч в парадных ножнах из темной кожи, инкрустированных тремя аметистами в форме пятиконечной звезды, образующими треугольник у рукояти. Лицо гладко выбрито, волосы собраны в высокий пучок. Я сделал максимум для того, чтобы выглядеть человеком, которым мой отец всегда хотел меня видеть. И кем в связи с последними событиями я себя все-таки осознал и почувствовал.

Эльин, сидящий по правую руку генерала в таком же точно виде, за исключением знаков различия, вскинул бровь и, довольно усмехнувшись, слегка приподнял пустой бокал, незаметно для окружающих мне салютуя. Я мысленно улыбнулся – этот-то счастлив, не сомневаюсь.

Но меня сейчас волновала исключительно реакция отца. Он, не найдя в моем внешнем виде значимых нарушений, зацепился взглядом за брошь, которой я подколол ворот мундира. Аккуратный серебряный ромб с узором, выполненным аметистами – две спирали Нитей Разума: одна слева вверху, вторая справа внизу, образующие незамкнутый круг. Папин подарок, полученный мной, когда я сдал экзамены и поступил в школу Серион. Раньше я даже не задумывался, что отец не может видеть Нити, и создание настолько точного узора на броши потребовало от него достаточно серьезных усилий. Это украшение было единственным крошечным нарушением устава, и именно из-за него, в надежде, что отец поймет мое маленькое послание, я опоздал и перевернул всю свою комнату вверх дном пока не нашел.

– Все в порядке, Алво, – папа тепло мне улыбнулся. – Мы сами только сели.

Он жестом указал на стул по его левую руку, приглашая присоединиться. Вообще-то это место по правилам должно было принадлежать главе Дома Серион, но, видимо, отец рассудил, что сегодня мой праздник и не настолько уж официальное мероприятие, так что нормы можно, все-таки, чуть-чуть нарушить. Я сел между папой и Сэддоком, и судя по тому, что мастер поприветствовал меня мягкой, доброжелательной улыбкой, он не был против такого вольного обращения с этикетом. Я склонил голову в поклоне, приветствуя своего учителя:

– Мастер Сэддок, я очень рад вас, наконец, видеть.

– Здравствуй, Алво. – Тепло откликнулся он. – С возвращением домой и с заслуженной победой тебя.

Трудно полностью передать те чувства, которые я испытывал к этому человеку. Высокий, не ниже меня и Суина, крайне атлетично-сложенный мужчина с орлиным носом и тонкими губами, на которых постоянно была едва уловимая тень улыбки, с абсолютно уже седым, длинным хвостом кудрявых волос, хотя ему было всего-то пятьдесят лет. В отличие от дейледа, которой смотрел с жесткой, ехидной насмешкой, взгляд Сэддока всегда был с насмешкой доброй, полной мудрости и нежной привязанности к каждому своему воспитаннику. В его темно-карих глазах с очень-очень яркими фиолетовыми искорками Разума любой ученик, кажется, видел выражение отцовской любви, хотя его ироничные шуточки и колкие замечания били по самолюбию куда хлеще, чем безобидные остроты Суина. Он, как всегда, был одет в форму мастера Сериона – темно-фиолетовый, почти черный костюм из удлиненного однобортного пиджака с серебряными пуговицами, и прямых, достаточно широких брюк. На пальце – перстень из белого золота, на круглой верхней пластине которого сияли, рассекая ее пополам, четыре яркие звездочки аметистов – символ власти Дома. На поясе сабля – скорее дань дружбе с дейледом, чем выражение любви к оружию. Мастер, хоть и прекрасно владел своим клинком, всегда оставался магом, невероятно могущественным боевым магом Разума, и использовать предпочитал именно Нити. Чему я лично неоднократно становился свидетелем.

Теперь, глядя на меня с затаенной насмешкой, Сэддок внимательно изучал, что именно изменилось в человеке, которого он знал, как свои пять пальцев. Потому что уж кто-кто, а он не уловить этих изменений не мог и, конечно же, сейчас практически с профессиональным интересом анализировал ту смесь радости, вины, сожаления и нежной привязанности в отношении близких, которые я ощущал в данный момент. А я, сосредоточив все свое внимание на бокале, который наполнял слуга, бесконечно опасался его выводов, потому что сомнения именно этого человека в моей преданности я бы не пережил, в принципе.

– Я рад, – наконец, тихо сказал мастер, слегка наклонившись ближе ко мне, – что ты, все-таки, вернулся к способности объективно мыслить в отношении своей семьи.

Я усмехнулся. Конечно, он знал. Не мог не знать.

– Почему вы не рассказали? – Так же тихо поинтересовался я. – Я же мог все исправить гораздо раньше.

– Бесполезно. – Сэддок слегка махнул вилкой с наколотым на нее кусочком мяса. – Даже если бы ты меня услышал, что еще далеко не факт, любая попытка диалога с Рэйо вызвала бы тот же эффект. Для того, чтобы разорвать подобную связь, необходимо для начала ее самостоятельно осознать, а уже после искать способы исправить ситуацию.

– В принципе, мастер, – иронично заметил я, – достаточно просто пообщаться с четырьмя Великими Домами. Очень быстро отрезвляет.

– Тебя не раз предупреждали, – ехидно напомнил Сэддок, – что ты частенько забываешь учитывать в своих планах интересы остальных участников. И в академии, и в школе, и в Доме.

– И я-таки ни разу не услышал, – саркастично отозвался я, полностью подтверждая его правоту.

– Надеюсь, на этот раз урок усвоен? – Уточнил мастер с издевкой.

– Более чем, – я улыбнулся. – Других вариантов у меня больше уже нет, правда?

Сэддок вздохнул и оглядел меня с некоторой грустью.

– Алво, я готов полностью подтвердить догадку мастера Денно о защите. Ты всегда можешь рассчитывать на Серион.

Я на мгновение зажмурился, оценивая по достоинству формулировку этой фразы, в которой не было оговорок, как у Денно.

– Спасибо, мастер Сэддок, – искренне поблагодарил я и краем глаза заметил, как отец, незаметно прислушивающийся к нашему разговору, довольно усмехнулся.

Я вновь обвел глазами присутствующих и встретился взглядом с матерью. Она сидела на другом конце стола, напротив отца, в окружении не вполне знакомых мне дам, видимо – ее близких подруг, и супруги Сэддока. Мама надела сегодня темно-лиловое платье, которое своим верхом подозрительно напоминало наши с отцом и братом мундиры. Я улыбнулся – она всегда очень гордилась тем, что носит фамилию Равел, и умела невероятно изящно это подчеркивать, не нарушая всего бесконечного множества норм приличия.