Чтение онлайн

Молодой человек покрепче сжал зубы, дабы не отбивали замысловатую дробь и завернул за угол. Здесь было чуточку светлее. Метробий прошёл совсем немного, как вдруг замедлился. Испуганно прищурившись, он различил впереди неясный силуэт, человеческую фигуру.

Она неспешно приближалась. Ноги пронесли Метробия ещё с полдюжины шагов, прежде чем он остановился.

К нему, грациозно покачивая бёдрами, шла женщина.

Совершенно голая.

Первой мыслью было — он видит одну из «волчиц» из лупанария весёлой толстухи Филомелы по прозвищу Клепсидра. Но как-то поздновато завлекать проезжих.

Метробий стоял столбом и хлопал глазами, продолжая прижимать к груди футляр.

Женщина улыбнулась. Или, скорее, оскалилась, глядя исподлобья.

— Радуйся, красавчик!

Метробий готов был поклясться, что произнесла она это свистящим шёпотом, вот только он почему-то смог услышать его за три десятка шагов.

Молодой человек попятился. Женщина всё так же неспешно приближалась. Она игриво высунула язык, потом приоткрыла рот.

Метробия прошиб холодный пот. Голову его железным обручем сжала тьма. Зрение внезапно обострилось так, как будто смотрел он в маленькую дырочку в заборе, ничего не видя вокруг себя, кроме белеющих в темноте зубов, которые сейчас легко мог пересчитать, хотя в ясный солнечный день на таком расстоянии не различил бы их вовсе.

Клыки женщины вытягивались на глазах.

Метробий, пятясь, споткнулся и задницей грохнулся на мостовую. Футляр выскользнул из рук и покатился по камням. Крышка отлетела в сторону.

— Давай полижемся? Ты, верно, сладкий.

Молодой человек вскочил и, позабыв про футляр, бросился бежать. Позади раздался негромкий смех.

Пробежал Метробий совсем немного. Неведомая сила сбила его с ног, обвила, облекла, будто опока восковую модель, предназначенную к отливке. Он ощутил, как к телу прижалась женская грудь, довольно большая, упругая и необычно высокая для такого размера.

Она была не теплее меха с водой, вынутого из студёного ручья.

И эта мысль стала последней для Метробия. Резкая боль рванула шею, и он полетел в глубокий колодец, стены которого сжимались с каждым мгновением всё больше, выдавливая из несчастного молодого человека жизнь.

Оглохшее, ослепшее сознание всхлипнуло последний раз, и послушный раб по имени Метробий перестал существовать.

Упырица-эмпуса выпустила обмякшее тело, и оно распласталось на мостовой. Женщина медленно опустилась на четвереньки, уставилась на тускло блестевшие в лунном свете гладкие камни. Замерла.

Из тени появилась ещё одна еле различимая фигура и спокойный голос уверенного в себе мужчины недовольным тоном произнёс:

— Дорогая, ты все сильнее уподобляешься конченному пропойце. Капля на дне кувшина — последний вздох. Это нектар и амброзия. Язык наилучшего любовника не доставил бы тебе и сотой доли наслаждения. А ты хлещешь в три горла, будто изжарилась в пустыне и еле доползла до тухлой лужи.

Эмпуса медленно повернула голову на голос. Глаза её закатились, а на измазанном кровью лице застыла странная маска — невыразимый словами восторг, разочарование, злость, всё одновременно. Не видя, он смотрела сквозь мужчину.

Тот вздохнул. Случайному свидетелю показалось бы, что наиграно.

Мужчина нагнулся и, не подбирая с мостовой футляр, вытащил из него наполовину выпавший свиток. Развернул.

В окружавшей их тьме решительно невозможно было разобрать ни строчки, но повисшая пауза ясно говорила — мужчина читал.

— Хм… Занятно.

Вновь зашуршал папирус — явно его развернули ещё сильнее.

— Поразительно… Невероятно!

Он присел на корточки рядом с эмпусой, что так и стояла на четвереньках, и ныне явно находилась где-то вне ткани бытия.

— Вот это нежданный улов, дорогая! Ты не представляешь! Прогулка себя стократно оправдала! Подумать только — такая дыра и какое хранила сокровище… И ведь случайно… Бывают ли такие случайности?

Он встал.

— Пожалуй, это будет лучшее развлечение за последние… лет пять. А то и десять.

Эмпуса наклонила голову набок, как делают собаки, внимающие хозяину. Взгляд её при этом так и не стал вновь осмысленным.

— Пойдём. Нужно уходить.

Она не шевелилась.

Он легонько пнул её

— Очнись, дура! Уходим! Я не хочу оставлять за спиной ещё несколько трупов.

Упырица не без труда поднялась и шатающейся походкой пьяницы двинулась прочь. Вслед за ней растворилась во тьме и мужская фигура.

— Гостилий! Открывай!

— Кто там буянит? — недовольно проворчал пожилой дочерна загорелый раб-привратник, — подите к воронам, мерзавцы! Придумают же барабанить в такую рань…

Стук в дверь прекратился.

— Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!

— Какое ещё?

— Не твоего ума оно.

— Вот ещё, — фыркнул старик, — тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.

— Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!

Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.

Советы декурионов в провинциальных городах совсем необязательно состояли из бывших военных, тем более служивших декурионами в коннице.

Иринарх — «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.

— Убийство, — повторил он привратнику, — пусть Гостилий поторопится.

Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.

Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.