Чтение онлайн

– Как вы долго, мадемуазель, – с улыбкой сказал он. – Я уже боялся, что вы передумали.

Она тотчас утонула в идущем от него теплом потоке. Боже, в его глазах плясали золотые искорки. Невероятно, как мужчина может быть столь красив и привлекателен.

– Нас задержали, – ответила она, взяв себя в руки.

Он принял объяснение, не задав уточняющих вопросов.

– Тем больше мне повезло, если вы несмотря ни на что приехали.

У нее дрожали колени, пока она подходила ближе. Он галантно поцеловал ей руку, а ей показалось, что руку обожгло пламенем. Коснулись ли его губы ее руки или ей только показалось?

– Ну, у меня в городе были дела, – солгала она и улыбнулась ему. – А эту выставку при случае нужно посещать.

– Тут вы правы, мадемуазель Катрин…

Как красиво звучало ее имя в его устах. У него был легкий французский акцент, в остальном по-немецки он говорил блестяще, что удивительно для сына фабриканта из Лиона. Однако его мать была немкой, и уже несколько лет он руководил филиалами лионских фирм в Аугсбурге. С Катариной они познакомились на первом бале и с тех пор время от времени встречались. Последний раз – на том безумно скучном новогоднем празднике в доме бургомистра.

Молодой человек взглянул в сторону выхода, где на несколько секунд появился смотритель, но вскоре снова вышел.

– Знаю, мадемуазель, что я самонадеян, – произнес он тихо. – Но я не мог упустить возможность признаться вам, насколько я впечатлен встречей с вами. Я думаю о вас день и ночь, мадемуазель. Я живу с вашим образом в сердце, я говорю с вами, воображаю себе ваш голос, иногда мне даже кажется, что я чувствую тепло вашей изящной ручки…

Она впитывала в себя его слова, они были чистое счастье. Именно этим она грезила все последние дни. Его с золотыми искорками глаза, его мягкий, глубокий голос… Господи – да. В его словах не было большой поэзии. Она уже слышала подобное от других. Но услышать это из его уст было радостью.

– Пожалуйста, не смейтесь надо мной, Катрин. Я открываю вам свое сердце, полагая, что вы не останетесь равнодушной. Вы на это не способны, иначе не стояли бы сейчас здесь, передо мной…

В его взгляде читалась уверенность в победе, которая слегка раздражала. Он был не из тех юнцов-воздыхателей, которые докучали на вечеринках, он был взрослым мужчиной и знал, чего хочет.

– Признаюсь, мне было любопытно, – кокетливо посмотрела на нее Китти.

– Возможно, у нас много общего. Прежде всего мы ценим искусство.

В зал вошли две пожилые дамы, медленно прошли мимо них, остановились у картин, обсуждая их. Прошла целая вечность, пока они ушли. Все это время Китти и Дюшан молча стояли друг напротив друга, поглощенные друг другом.

– Любовь, – произнес он тихо, – любовь к жизни, к красоте, к искусству… Как много мне хотелось бы вам рассказать, мадемуазель. С сегодняшнего дня мир для меня совершенно поменялся, будто я только родился… Не смейтесь, пожалуйста…

Она все равно захихикала, но, скорее, нервным, а не естественным смехом, который вызвал мгновенную реакцию.

– Вы смеетесь? Вы находите меня смешным?

Он вмиг оказался очень близко, она ощутила его дыхание, запах пальто, его руки. Он искал ее губы, и тут случилось невообразимое.

– Простите, – прошептал он ей в ухо. – Я не хотел. Не сейчас, не так быстро…

Золотые искорки проникали в нее подобно стрелам, сердце стучало молотом, пульс зашкаливал. Что это было? И что он сейчас сказал?

– Вы не должны думать, что я легкомысленный распутник, мадемуазель. Я ощутил страсть. Mon Dieu [8] , я влюбился. Со мной такого не случалось давно, клянусь. Coupde foudre [9] – как гром среди ясного неба. Меня буквально накрыло, и я не мог этому противостоять. Простите мне мою назойливость. Так глупо и неловко с моей стороны.

– Простите, – прервала она его. – Все слишком быстро происходит. Не могли бы вы… не могли бы вы сделать это еще раз?

Дюшан выполнял ее просьбу. Зал завертелся вокруг вместе с картинами. Ее захватил хоровод форм и цветов, святых и кающихся, ландшафтов, зверей и каменных стен. Но пьянее всего был незнакомый мужской запах, обволакивавший ее всю.

– Я бы выбрала этот, фрейлейн.

Мари решительно указала на один из трех рулонов тканей, разложенных на раскроечном столе. Дорогой шелковый атлас небесно-голубого цвета. Кроме него предлагались еще матово-розовый сатин и светло-зеленый атлас.

– Почему именно этот? – удивилась Элизабет.

– Потому что голубой подходит к оттенку вашей кожи и особенно к глазам. Видите?

Мари подняла рулон, ловко отмотала несколько метров ткани и перекинула через плечо Элизабет.

– Матовым наружу, блестящими сделаем манжеты и декольте. Простой крой, узкие рукава, для них нам потребуется шифон того же оттенка. Рюши только на подол юбки, шлейф можно пышный. Цветок для декольте я сошью сама.

Элизабет разглядывала себя в зеркале и понимала, что новая камеристка права. Как умело она задрапировала ткань на ее плечах, как чудесно обозначила декольте и присборила атлас на талии. У этой Мари талант. Стоило дать ей в руки несколько модных журналов, как она уже пришла с готовыми вариантами, все элегантные, в духе времени и, самое главное, смотрятся на полной фигуре.

– Сюда подойдет колье. Жемчуг или тонкая золотая цепочка с голубыми камнями.

У Элизабет была цепочка с аквамаринами, подарок отца на Рождество три года назад. Да, идея ей нравилась.

– Волосы я бы небрежно собрала на затылке. Можно заплести, но не туго. Несколько локонов пусть спадают на лоб. Если хотите, я могу вам сшить и украшение на волосы. Ленту с жемчугом или перьями.

Такого рода безделушки она умела изготавливать мастерски, однажды ей пришлось целый год шить цветы. В эти дни обе швейные машины с ножным управлением работали вовсю, поскольку платья шили также для Китти и Алисии. Для этой цели пригласили закройщицу Циммерман, она знала толк в своем деле и работала на совесть. Но идеи Мари, ее вкус и умение обращаться с тканью были бесподобны. Элизабет сначала лишь терпела Мари, для кухарки та, по ее мнению, слишком уж задирала нос. Потом этот скандал с Китти. Но теперь у Элизабет сложилось другое мнение. Девушка была настоящим сокровищем, которое чуть не заперли в кухне навсегда.

– Так и сделаем, Мари. Сделай для госпожи Циммерман рисунок, она раскроит.

– Хорошо, барышня. Позвольте, я набросаю еще цветы и аксессуары в качестве украшения на волосы. Чтобы вы посмотрели, как я это себе представляю.

– Хорошая идея, Мари.

Элизабет покровительственно кивнула и послушно дала камеристке снять с себя ткань. Мари и впрямь хорошо рисовала. Китти могла сколько угодно еще учиться, но до камеристки ей далеко. В рисунках Мари было что-то особенное. Элизабет не смогла бы точнее описать это «что-то», но оно было и приковывало к себе внимание. Удивительно для девочки, которая, как однажды проговорилась мама, выросла в сиротском приюте.

Она встала, последний раз оглядела себя в зеркале, увидев, как обычно, бледное с двойным подбородком лицо. А волосы благодаря Йордан сегодня были уложены хорошо – в последние недели она из всех сил старалась одержать верх в отчаянной и бесперспективной конкурентной борьбе с Мари.

Элизабет вышла из закроечной, перед обедом она планировала написать своей больной подруге. Они с Серафиной вместе учились в пансионате, но прежде всего она думала об ее отце, полковнике фон Зантхайме, он был начальником лейтенанта. Фон Хагеман вернулся в расположение своей части, и Элизабет пыталась предотвратить появление лейтенанта на балу в доме Мельцеров.