Чтение онлайн

Мы сели в примвер и отправились в институт, где работал мой отец. На кафедре истории и археологии творилось что-то невообразимое. Мимо нас пробегали возбужденные доценты, профессора, аспиранты. В коридоре стоял гул, как будто разворошили улей с пчелами. Марун поймал одного сотрудника и спросил: «Что здесь происходит?» Оказалось, что в местный склад-музей кто-то влез и все там перевернул вверх дном.

– Солари, - окликнул меня какой-то тучный мужчина, - что вы здесь делаете?

Чтобы не обнаруживать мою амнезию, я улыбнулась и поздоровалась.

– Я пришла поговорить с кем-нибудь об одной папиной работе, - начала я, не зная, как обратиться к этому человеку.

– Пойдемте в мой кабинет, а то здесь сегодня такая неразбериха после этого взлома!
– профессор озабоченно покачал головой.

Я рукой подала знак Маруну, чтобы он не ходил за нами. Мне сейчас совсем не хотелось объяснять, почему со мной ходит дознаватель. Да и наедине со знакомой, я была уверена, профессор расскажет гораздо больше, чем при официальном представителе закона. Бэрс кивнул мне и направился на место преступления в музей.

Мы зашли в просторный кабинет, в котором сидели два аспиранта. Историк попросил их выйти ненадолго.

– Конечно, профессор Лукас, - вежливо ответили сотрудники, прикрыв за собой дверь.

И тут я вспомнила, папиного коллегу и хорошего знакомого звали Реми Лукас.

– О чем вы хотели узнать, дорогая?
– поинтересовался ученый.

– Не привозил ли папа из какого-нибудь мира нечто очень ценное, что могло бы иметь особое значение?

Скрестила я пальцы на удачу.

Лукас задумался и, вздохнув произнес:

– Да, Бэнтон привозил очень много интересных находок из своих путешествий по мирам. Каждая по-своему уникальна, и стала прекрасным украшением нашего музея. - не без гордости заметил он.

– Может быть какая-то вещь особо была ему дорога и важна?
– цеплялась я за соломинку.

– Если таковая и была, - мудро рассуждал профессор, - вряд ли бы Бэнтон отдал ее на экспозицию. А оставил бы себе. Хранил бы в частной коллекции.

– Или спрятал бы?
– предположила я.

Лукас категорически со мной не согласился:

– Бэн был не из тех фанатиков, которые прячут произведения искусства или какие-либо ценности, чтобы упиваться своей властью собственника. Он обязательно нашел бы применение любой находке. Обратил бы ее особенности на пользу другим. Или хотя бы изучил ее историю, чтобы потом поделиться своими знаниями. Таковы настоящие историки.

Профессор с грустью посмотрел на меня и сочувственно произнес:

– Солари, мне очень жаль. Гибель вашей семьи - это ужасная потеря не только для вас, но и для всех, кто знал ваших родителей и любил их.

– Спасибо, - искренне ответила я, - Мистер Лукас, а вы не знаете этот язык, то есть не могли бы вы сказать, что здесь написано?
– я вытащила из замшевой сумочки сложенный вчетверо манускрипт из отцовского письма.

Историк вытащил из кармана очки и стал всматриваться в закорючки на старинном документе. - Что конкретно, не переведу, потому что этим языком не владею. Но что за язык, скажу - это древнехариканийский. На нем говорили еще в послеметеоритный период, когда жила раса харикан - наших предков, - он протянул мне папирус.
– А откуда это у вас?
– поинтересовался историк.

– Папа давно прислал мне письмо и вложил в него этот листок. Все никак не получалось его изучить, но теперь, мне кажется, я просто обязана его перевести. Этого ведь хотел отец.

Лукас, соболезнуя, похлопал меня по руке. Поблагодарив его за помощь, я пошла искать Бэрса.

Детектив стоял возле окна и разговаривал с Гэрисом. Я подошла поздороваться с моим новым знакомым.

– Привет, Рис, - широко заулыбалась я.

– Здравствуй, Солари. Ты сегодня очаровательно выглядишь.

Я не могла не заметить серьезных перемен в одежде Гэриса: его отлаженную с иголочки серую рубашку, заправленную в брюки из дорогой ткани.

– Спасибо, - смутилась я, непривыкшая к комплиментам.
– А как ты здесь оказался?

– Марун просил найти археолога Алекса Трейва и допросить его о дне убийства.

Я приподняла брови, глянув на Бэрса. Тот внимательно слушал рапорт коллеги. Гэрис продолжал:

– Он слово в слово повторил цель своего визита в Эгоцентриум, которая была указана в его "разрешении" на переход, - рассказывал Рис, - Сообщил, что пробыл там два месяца и, завершив свою миссию, вернулся второго дня месяца перецвета. Это зарегистрировано в журнале переходов. По убийству ничего добавить не смог. Пересказал только то, что мы видели на записи. Зашел в «Архив ключей». Архивариус открыл ему портал.

– То есть Трикса был еще жив?!
– я ничего не понимала, - Но ведь между визитом Трейва и моим никого не было! Тогда как убийца прошел мимо Ока незамеченным, ведь его же нельзя обмануть!

Бэрс стоял все это время молча, что-то соображая.

– Зато людей обмануть можно, - заметил он, - Думаю, что настоящий преступник хотел, чтобы подозрение пало либо на Трейва, либо на тебя. И мне кажется, я знаю, как он это сделал.

У Маруна от возбуждения блестели глаза.

– Но прежде, - он обратился к напарнику, - надо расспросить визуаров, работающих на месте взлома в музее, - Марун кивнул в сторону столпившихся сотрудников института возле огромной двери с табличкой «Музей истории и археологии», - пропало ли что. Рис, составь, пожалуйста, список того, что украли. И еще раз узнай у сторожа, что он видел. А мы, - он повернулся ко мне, развернув конфетку и сунув в рот, - отправимся проверять мою догадку.

Взяв у Гэриса адрес Алекса Трейва, мы уже летели в район Парков и скверов. Марун всю дорогу молчал, посасывая леденец, а меня распирало от любопытства, как же, все-таки, был убит ключник. Но я сообразила, что расспрашивать об этом детектива, просто бесполезно. Пока он сам во всем не удостоверится, ни за что не скажет.

Марун, низко спустив примвер, вел его над самой водой широкого пруда Центрального городского парка. Возле берега плавали яркие мандаринки и рябые коричневые утки. Ребятишки, весело смеясь, бросали им хлебные крошки. По пруду на деревянных лодках катались влюбленные парочки, подплывая под склоненные над водой ивы, чтобы уединиться от любопытных глаз. Наблюдая за ними, я вспомнила, как прошлым летом, сидя в такой же лодке под деревьями, целовалась со своим парнем голубоглазым шатеном Леоном Рикли. Это был мой однокурсник и моя первая любовь. Но после страшных событий в Вероми я пошла работать в Архив, как только выпустилась из университета. Леон не мог этого понять, а я ему ничего не объяснила, потому что сама не была полностью уверена, что мои родители и братья каким-то чудом выжили. Мне нужно было поверить все самой, не выслушивая при этом сочувствующе-утешительных уговоров смириться с утратой и продолжать жить дальше. Я не желала принимать на веру отчёт местного криминалиста, который просто спешил поскорее закрыть дело о массовой гибели жителей деревни, которое подрывало его репутацию своей запутанностью.

Получив место по распределению в одном из целительских корпусов в городе - Сальвине недалеко от Хардирона, он уехал, и с тех пор мы только переписывались. Но даже в письмах я не смогла рассказать ему о моих подозрениях относительно гибели родителей. А после моего исчезновения он, наверное, решил, что я с ним порвала.

Сейчас, спустя столько месяцев и заглянув глубоко в себя, я не находила больше в сердце тех чувств, что некогда испытывала к Леону. События, втянувшие меня в эту кутерьму, изменили меня и не только потому, что я потеряла память и стала воспринимать все по-другому. У меня снова забрезжил огонек надежды – докопаться до истины, узнать, что же произошло в Вероми прошлой весной.