Чтение онлайн

В концепциях происхождения жизни, ее сущности и структурных уровней, ее эволюции обнаруживается такое разнообразие исходных представлений о целостности, что каждый раз возникает потребность ответа на вопросы о том, «что сводится» и «к чему сводится».

Поэтому в анализе конкретной роли принципа редукции важным является определение тех исходных посылок, того «целостного видения» объекта, теоретическое знание о котором обогащается на основе редукционистского объяснения. Его корректное применение включает в себя не только ответ на эти вопросы, но и определенную целевую установку: для чего, для решения какого круга теоретических проблем используется редукция. Здесь важно напомнить слова Маркса о том, что в процессе теоретического исследования образ целого должен постоянно витать в нашем представлении как предпосылка. Тем самым мы будем отдавать себе отчет в единстве «начала» и «конца», т. е. в необходимости возврата к предпосылке. Через редукцию, которая действительно является необходимой стадией исследования, происходит возврат не к какой-либо другой, допустим более широкой, проблематике, а к той же самой, но глубже понятой, исследованной в ее основании. И наоборот, несопоставимость «начала» и «конца» исследования чаще всего свидетельствует о переоценке данных, полученных на основе редукции, о забвении ее служебной роли и границ ее применимости.

Говоря о принципе редукции, необходимо отметить, что целостное восприятие жизни как природного феномена не может быть получено на пути редукции, даже если его использование позволяет совершить «восхождение» от познанных частей к целому. Целостное восприятие жизни скорее факт мировоззрения, нежели «чистой» логики познания. Социальная, общекультурная, научная, этическая, индивидуально-личностная детерминация мировоззрения заставляет и в биологическом познании видеть сложность его мировоззренческих предпосылок. Но методы редукционизма, как бы находясь «по ту сторону» мировоззренческой проблематики и ориентируясь лишь на совокупность апробированных логических средств познания, способны трансформировать общую цель теоретического мышления таким образом, что она оказывается зависимой только от получаемых конкретных данных, но не от того более широкого, хотя и менее доказательного, взгляда на сущность жизни, который можно называть общебиологическим подходом, биологическим стилем мышления. Необходимо учитывать, что при бесконечном сведении жизни ко все более элементарному уровню она, как образно сказал Сент-Дьерди, «просачивается сквозь пальцы», теряет свой облик, и на место «пафоса целостности» становится «пафос части»

Поэтому при использовании редукционистских идей для теоретизации биологии необходимо осознанно и последовательно опираться на философские и методологические принципы, адекватные характеру биологической науки. Эти принципы не могут быть вне целостного, диалектического подхода к сущности жизни, который только и позволяет серьезно обсуждать возникающие проблемы: на каком основании можно экстраполировать знания с одного уровня изучения живого на другой, как и почему фундаментальные понятия одного уровня становятся универсальными для всей биологии, каковы возможности и вместе с тем границы применимости редукционистского способа объяснения.

Таким образом, в современной биологии имеются возможности для плодотворного решения проблемы редукционизма, устраняющего опасность перехода от редукции к механицизму. Эти возможности созданы успешным развитием физико-химической биологии, прогрессом эволюционного учения, развитием диалектико-материалистической философии. Только эмпирик, чуждый потребности в теоретическом осмыслении научных данных, не может понять, что эти факторы развития биологического знания взаимосвязаны, и настойчиво утверждает, что единственной достоверностью является лишь полученный на основе редукции эмпирический факт либо эмпирическое обобщение. Принцип редукции должен быть понят и осмыслен в контексте процессов дифференциации и интеграции знания, столь характерных для современной биологии, в плане общего содержания научно-исследовательской деятельности современного биолога, нацеленной на получение действительно интегральной картины сущности жизни и ее эволюции.

С появлением теории Дарвина биология обрела тот единый теоретический базис, на котором была построена и научно обоснована идея саморазвития органического мира. Конкретное знание механизмов этого развития постоянно совершенствуется, но изменение научных представлений о механизмах эволюции тем не менее базируется на устойчивой мировоззренческой платформе дарвинизма, на общепризнанности существования объективных законов эволюции и их все более точного отражения в диалектике научного познания.

Дарвинизм дал биологическому знанию единое, интегративное мировоззренческое основание. Конкретные средства познания изменяются, возникают и разрешаются противоречия в трактовке факторов эволюции, ее движущих сил, но неизменным остается философское значение выводов дарвинизма, неопровержимы его идеи об объективном характере саморазвития жизни. Мировоззренческое содержание дарвиновской теории, решительно опровергнувшей все идеалистические домыслы, прежде всего составляет ту долю абсолютного в относительном знании, которая определяет непреходящее значение дарвинизма и его роль в синтезе биологического знания.

Отделить не решенные еще наукой вопросы от фундаментальных исходных принципов теоретического обобщения, имеющих глубокое философское содержание, — таково непременное условие продвижения вперед в познании жизни и ее эволюции. Поэтому единодушие биологов-эволюционистов в отношении мировоззренческих оснований современных исследований эволюции является условием серьезного научного подхода к изменяющемуся характеру биологического познания, неизбежно базирующегося на преемственности идей, на сохранении положительного опыта предшествующих этапов развития науки.

В настоящее время эволюционная теория получает более глубокое, затрагивающее все уровни познания живого обоснование, чем до возникновения генетики популяций, молекулярной биологии, молекулярной генетики, биокибернетики и других разделов биологического знания. Многостороннее воздействие современного эволюционного учения на систему биологических наук позволяет сделать вывод о превращении его в непосредственное методологическое основание не только теоретической биологии, но и всей совокупности эмпирических исследований живого. Идея развития проникла в область молекулярной биологии, молекулярной генетики, казалось бы целиком базирующихся на системе структурно-функциональных методов, далеких от использования принципа историзма. Преимущественно экспериментальный характер этих наук еще недавно порождал представление о том, что уникальная роль нуклеиновых кислот в сохранении наследственной информации связана с их независимостью от воздействия внешней среды. Тем самым возрождение автогенетических тенденций в истолковании новых открытий оказывалось как бы «молекулярным» переизданием известных ошибочных концепций генетики 20-х годов, выдвинутых в противовес дарвинизму. Однако исследование важнейших функций белков — ферментов в процессе биосинтеза макромолекул, в частности явлений репарации, а также общий прогресс в познании механизмов мутагенеза показали необоснованность односторонних преформистских интерпретаций достижений молекулярной биологии, подчеркивающих только предопределенность явлений наследственности. Оказалось, что развитие, осуществляемое в процессе онтогенеза на базе «закодированного» эволюционного опыта, представляет собой сложный процесс взаимодействия внешних и внутренних факторов, особенностей родового и индивидуального в жизнедеятельности.

Противоречия внешнего и внутреннего конкретны в различных системах, на разных уровнях организации живого. Поэтому проблема развития в биологии приобретает все более дифференцированный характер, охватывает широкий спектр исследований, начиная с молекулярных основ эволюции и кончая закономерностями развития биосферы. В методологическом плане дифференциация знаний ведет к признанию многоуровневого характера изучения эволюции, сосуществования не совпадающих друг с другом и не линейно-иерархичных срезов единой проблемы. Так, дальнейшее исследование отбора включает необходимость определения общего и особенного в действии отбора на молекулярном и организменном уровнях, на популяционном и биосферном, а также в различных «эволюционно-биологических формациях» [269] . Эволюционная биология, ставшая многодисциплинарной областью исследования, не может удовлетвориться лишь констатацией ведущей роли отбора в эволюции, поскольку каждый раз необходима конкретизация этого понятия в соответствии с избранной научно-исследовательской программой.

Далее, содержание понятия отбора должно быть выявлено во взаимосвязях с другими понятиями, составляющими логические основания эволюционной концепции. Многие биологи указывают на необходимость разработки частных теорий эволюции, отражающих специфичность ее механизмов на различных уровнях организации живого. Против этого возражать не приходится, но при этом нельзя упускать методологическую сторону проблемы. Каким образом представить содержание «сквозных» понятий, общих для этих частных теорий? Удовлетворяет ли критериям общности, например, определение понятия отбора как дифференциального размножения? Какие общебиологические понятия и каким образом связаны с понятием отбора? На эти вопросы нельзя ответить без привлечения философии, без анализа логической структуры современной синтетической теории эволюции.

Следовательно, сам многоуровневый характер исследования эволюции представляет собой непростую проблему как в естественнонаучном, так и в философском плане. Дифференциация знания задает человеку не меньше вопросов, чем интеграция. Так, исследование эволюции на различных уровнях организации живого, необходимое для знания ее конкретных механизмов, приводит порой и к определенному отрицательному результату — к потере концептуального и методологического единства эволюционно-биологического знания. Определение конкретных целей и задач изучения эволюционного процесса, ставшего дифференцированным, подчас сопровождается мало оправданной оптимистической оценкой общего состояния дел в теоретическом осмыслении эволюции, непониманием того факта, что целостное познание исторического развития живого еще не достигнуто.