Чтение онлайн

Вывод о дифференцированном действии движущих сил развития на отдельных стадиях и в различных линиях гоминизации не только не противоречит принципу единства и специфичности закономерностей антропогенеза, но прямо вытекает из него. В основу изучения антропогенеза, очевидно, следует положить представление о многообразии типов снятия эволюционно-биологических и социальных факторов. Тем самым и описательный характер геохронологических и палеоантропологических летописей антропогенеза может быть заменен на причинное объяснение эволюции гоминид.

Раскрытие зависимости протекания процессов гоминизации от способа соотношения предковых и вновь образовавшихся признаков или от типа снятия биологического социальным связано с выяснением эволюционного значения биологических предпосылок антропогенеза [311] . Ни способность делать орудия труда, ни сложные системы коммуникаций или группового поведения сами по себе не были специфическими причинами антропогенеза. Эти особенности жизнедеятельности свойственны не только современным приматам, но и присущи некоторым другим видам животного царства [312] .

Вместе с тем данные по сравнительному изучению поведения и психики животных различного эволюционного уровня, данные палеоантропологии и культурно-исторические сведения, относящиеся к самым ранним стадиям антропогенеза, свидетельствуют о том, что благодаря образованию определенной системы адаптации сформировалась совокупность условий, необходимых и достаточных для непосредственной подготовки действия социальных факторов. Поскольку в эволюции гоминид в конечном счете получали развитие признаки, в той или иной мере свойственные млекопитающим и приматам, то процесс гоминизации мог осуществляться только через специфическое системное взаимодействие биологических предпосылок антропогенеза, обусловивших в совокупности широкую возможность к адаптации и биологический прогресс антропоидов эпохи миоцена, а затем и переход к социальной форме движения материи.

Важными биологическими предпосылками антропогенеза являются стадный образ жизни приматов, внутристадные коммуникации и манипулирование с предметами. Однако все они являются специфически-биологическими факторами, что доказано длительным и устойчивым существованием сложившейся организации стад, форм использования орудий и общения у современных высших приматов. Это обстоятельство нередко толкало исследователей на поиски причин становления человечества за пределами самого процесса антропосоциогенеза и развития природы. Оно обусловливало также и отождествление антропогенеза с процессами органической эволюции и до настоящего времени остается источником формирования противоположных взглядов по вопросам о роли биологических предпосылок в возникновении человечества.

Недооценка того факта, что биологические предпосылки и их взаимодействие представляют собой сложное и противоречивое явление, нередко приводит к тому, что применение орудий труда в антропогенезе рассматривается как «рефлекторная деятельность», а формы пред-человеческого коллективизма (стадность) — как построенные исключительно на антагонистических отношениях («зоологический индивидуализм»).

Современные исследования по зоопсихологии, этологии механизмов орудийной деятельности высших приматов свидетельствуют о принципиальной невозможности труда, в основе которого находятся рефлексы, а также о том, что нормой внутристадных отношений является наличие и антагонизмов, и сотрудничества. При этом установлено, что возможность выполнения сложных поведенческих актов (в том числе и орудийной деятельности) обеспечивается не столько присущими особи инстинктами, сколько существованием стадной организации как таковой.

Из данных по сравнительному изучению стадного поведения животных вытекает лишь такая модель вероятной групповой организации в антропогенезе, в которой роль антагонистических отношений ограничена другими факторами (соревнованием, сотрудничеством). Вместе с тем стадная форма организации, являясь важнейшим фактором эволюции высокоразвитых антропоидов, лишь при строго определенном соотношении сотрудничества и антагонизма может рассматриваться в качестве естественной предпосылки возникновения собственно социальных связей.

Межвидовые и внутривидовые различия в стадном поведении и психологии высокоспециализированных современных форм приматов могли возникать и в первичных человеческих популяциях. Это оказало влияние на характер стадной организации (степень целостности, роль особи в популяции, межстадные коммуникации), на потенциальные возможности ее эволюции в направлении к современному человеку и обществу [313] . Можно предположить, что в некоторых стадах предшественников человека внутренние ограничения развития возникали в силу особенностей их групповой организации.

Примитивный характер найденных орудий, отсутствие их устойчивых форм показывают, что на ранних стадиях эволюции изготовление орудий труда шло путем «проб и ошибок». Новый, «социальный» тип передачи опыта на этой стадии вряд ли играл сколько-нибудь существенную роль. Если в этих условиях зоологические механизмы интеграции поддерживали высокую степень целостности стада как системы, то овладение его членами более прогрессивными способами трудовой деятельности могло приводить к значительному снижению ароморфного потенциала группы. Использование достигнутого уровня оснащенности орудиями труда в целях укрепления и дальнейшего совершенствования предковых, зоологических стереотипов стадной организации — наиболее вероятный итог такого сочетания.

Речь идет о чрезмерно высокой степени сохранения у предков человека зоологических черт стадной организации, манипулирования орудиями и общения. Поэтому система признаков ароморфного комплекса оказывается как бы надстроенной над системой филогенетически более ранних адаптации. Эволюционное значение этой системы было не столь велико, чтобы обеспечить преобразование стадных связей в направлении дальнейшего совершенствования способности вырабатывать гоминидные адаптации. Вместе с тем ее было достаточно для стимулирования дальнейшей регламентации поведения особей в стаде за счет дифференциации и усиления роли зоологических механизмов интеграции (материнского инстинкта, удельного веса вожака в стаде).

Это могло способствовать закреплению за орудиями труда функции «оружия» в разрешении внутристадных конфликтов. Последнее должно было вызвать повышение авторитета вожака и значительное снижение интегративной роли сотрудничества. Успешное выполнение вожаком своих функций не могло не вести к снижению роли группы и в дальнейшем — к «деиндивидуализации» входящих в ее состав особей. Тем самым ограничивалась возможность накопления и трансформации новых поведенческих и психологических навыков по использованию предметов в качестве орудий. Данный тип снятия противоположности между биологическими и социальными свойствами организации и жизнедеятельности стада мог приобретать устойчивый характер и исключал возможность дальнейшего очеловечения.

Аналогичные результаты дает и анализ случаев чрезмерно глубокого снятия биологического социальным. Так, в современной биологической литературе накоплен обширный эмпирический материал по изучению закономерностей возникновения видов, способствовавших становлению новых родов. Важнейшим критерием в оценке эволюционных потенций вида рассматривается характер и мобильность интегративных механизмов в обеспечении определенной степени целостности вида и популяции как системы. В частности, из детального анализа системы групповых взаимодействий в популяциях шимпанзе и павианов следует, что, несмотря на значительные анатомо-морфологические преимущества шимпанзе, наличие стадной организации у павианов делает последних более приспособленными к дальнейшей эволюции.