Чтение онлайн

— Не езди одна слишком далеко, — сказал он тихо.

— Это невозможно выполнить при моих маршрутах.

— Знаю, — сказал он. — Всё равно.

Он наклонился и поцеловал её — не торопливо, по-настоящему, как целуют, когда уезжают и не знают когда вернутся. Она ответила — и почувствовала его руки на её плечах, тёплые даже через плащ.

Потом он отстранился.

— Вернусь, — сказал он.

— Я буду здесь, — сказала она.

Он сел в карету. Дверца закрылась. Корас дал сигнал, кучер тронул лошадей.

Она стояла на крыльце и смотрела, как карета идёт по аллее — мимо лип, мимо ворот, мимо поворота, за которым дорога уходила в лес. Смотрела, пока не исчезла.

Тишина.

Снег лежал на всём — на саду, на крыше конюшни, на воротах. Мороз щипал щёки.

Она стояла и думала.

Думала: есть дела, которые не закрыл. Думала: вина на его лице, которую он не прятал достаточно хорошо. Думала: объясню когда вернусь— почему не сейчас? Что мешало сейчас?

Думала о том, каким он был последние недели — настоящим, живым, тем, которому она начала верить. Думала о его руке на её руке у реки. О снеге в саду, который они смотрели вместе. О конюшне на рассвете. О библиотеке и его плече рядом.

Думала: всё это было. Это не придуманное.

И тут же — тихо, из угла, куда она не смотрела специально, — другое: а что, если это снова капкан? Что, если она снова убедила себя? Что, еслидела, которые не закрыл— это что-то, что изменит то, что было?

Она не знала.

Именно это было невыносимее всего — не знать. Стоять на крыльце в мороз и не знать.

Корас подошёл, встал рядом.

— Прикажете что-нибудь, госпожа?

Она посмотрела на него.

— Прикажи подать чай в кабинет, — сказала она. — Я буду работать.

— Да, госпожа.

Она вошла в дом.

В кабинете — его кабинете, они работали здесь вместе иногда — она села за стол. Взяла бумаги. Открыла счета.

И сидела, глядя на цифры, которые не складывались — не потому что были неправильными, а потому что в голове было другое.

Думала: я привыкла к нему. Слишком привыкла. Привыкла к его теплу, к его голосу в доме, к тому, что он появляется там, где она есть. Тело помнило его — остро, физически, в том конкретном смысле, который она не могла и не хотела игнорировать. Хотела, чтобы он был рядом.

И именно это было страшно.

Не его отъезд. А то, что его отъезд был так ощутим.

Она отложила перо.

Встала. Подошла к окну — смотрела на аллею, по которой ушла карета. Пусто. Только следы полозьев на снегу.

Думала: я графиня Астерн. У меня есть ферма, которую строят. Мельница, которая работает. Деревни, которые знают меня по имени. Тоше, который ждёт в конюшне. Лес, который я знаю уже наизусть.

Думала: этого достаточно. Это моё, это настоящее, это никуда не денется.

Думала, тихо, честно: но его не хватает. Уже — не хватает. И он уехал час назад.

Это было неудобной правдой.

За окном снег лежал ровно, нетронуто. Лес стоял тёмный, плотный.

Она вернулась к столу.

Взяла перо.

Написала в блокноте — не счета, просто слова, которые надо было куда-то деть: есть дела, которые не закрыл. Объясню когда вернусь.

Смотрела на это.

Потом написала ниже: ферма. крыша западного крыла. письмо Лите. цены на весенний рынок.

Дела. Её дела. Настоящие, конкретные, требующие рук и головы.

Она начала работать.

Но в комнате было тихо — той тишиной, в которой слышно отсутствие.

Две недели без него прошли иначе, чем она ожидала.

Она ожидала — если честно с собой — что будет легче. Что вернётся то спокойное одиночество, которое было в первые недели в усадьбе, когда она строила свой ритм, свой день, своё пространство. Когда усадьба была её и только её, и это было хорошо — просторно, свободно, без необходимости думать о ком-то ещё.

Не вернулось.

Дом был тот же — те же комнаты, те же коридоры, тот же сад за окном. Но что-то в нём изменилось, и изменение это было не в стенах, а в ней. Она ходила по кабинету и замечала его вещи — книгу, которую он оставил открытой и не закрыл, перо у чернильницы, шарф на вешалке у двери. Маленькие следы присутствия, которые говорили: здесь был человек. Этот человек уехал.

По утрам она просыпалась и несколько секунд лежала — слушала дом.

Его шагов не было.

Это было первое, что она слышала каждое утро. Отсутствие.

Она злилась на себя за это — тихой внутренней злостью человека, который не любит зависеть и обнаружил зависимость там, где не планировал. Вставала. Шла в конюшню. Седлала Тоше.

Жизнь в усадьбе между тем не стояла.

Ферму подняли до третьего венца — мастера работали быстро, Элара приходила каждый день и однажды обнаружила, что один угол заложили с отклонением на два пальца. Это было немного и одновременно всё — через десять лет такое отклонение дало бы перекос. Она попросила разобрать и переложить. Мастера смотрели на неё с тем выражением, которое означало — мы не привыкли, чтобы хозяйка это замечала. Переложили.

В декабре она решила проблему с зимним кормом для будущего скота — ещё до того, как скот появился. Выяснила у старосты Рема, у кого в округе есть излишки сена, договорилась о цене, организовала доставку. Корас смотрел на растущие запасы в амбаре и молчал с видом человека, который привык к сюрпризам.

Кроме того, она наладила торговлю травяными сборами — местный лес давал хорошее разнотравье, она знала его своей магией насквозь. Марин, хозяйка травяной лавки в ближнем городе, брала всё охотно и сразу. Элара обучила двух деревенских женщин — Сату и Ормэ — правильной сушке и сортировке, и теперь небольшая мастерская при деревне работала трижды в неделю.

Магия помогала — она чувствовала растения на корню, знала, где лечебные концентрируются плотнее, в каком месяце собирать конкретный корень, где вода под землёй даёт нужную влажность. Её магия воды и растений в этом лесу работала чисто, без сбоев — земля знала её уже хорошо.

По вечерам она сидела у окна с блокнотом и считала.

Доходы росли. Это было хорошо. Это было её — сделанное руками, выстроенное головой.

Но дом был тихим.

И по утрам — отсутствие его шагов.

На одиннадцатый день после его отъезда она работала в оранжерее.