Чтение онлайн

Тоше шёл немного устало, она гладила его по шее и говорила что-то тихое, и он слушал, прядая ушами, и они въезжали в город вместе — два усталых существа, которые есть друг у друга.

Адрес Марин она помнила по деловым бумагам — Травяная улица, дом с зелёной дверью, при лавке конюшня. Элара спросила у первого попавшегося торговца с тележкой, тот объяснил охотно и даже немного проводил взглядом — видимо, рыжая девушка на усталом рыжем коне в декабрьское утро была зрелищем достаточно необычным.

Травяная улица нашлась быстро — по запаху, буквально. Здесь сушились пучки над несколькими дверями, пахло чабрецом и лавандой и чем-то смолистым, что она не сразу опознала. Зелёная дверь была в середине улицы — облупившаяся немного, но ухоженная, с медной ручкой в форме листа.

Она спешилась. Постучала.

Открыли не сразу — долго, потом шаги, потом голос за дверью:

— Кто?

— Элара Вессен, — сказала она. — Мы торговали через посредника. Зверобой и мелисса из усадьбы Астернов. Я писала вам в октябре.

Пауза. Потом замок щёлкнул.

Марин оказалась именно такой, какой Элара её представляла по письмам — маленькая, плотная, лет пятидесяти, с руками, которые знали работу, и с глазами, которые смотрели на человека прямо и без лишних предисловий. Она оглядела Элару — быстро, цепко, с профессиональным взглядом человека, умеющего оценивать.

— Одна? — спросила она.

— С конём, — сказала Элара.

— Конюшня за домом, — сказала Марин. — Сначала конь, потом ты. Заходи, когда устроишь.

Это была правильная последовательность приоритетов. Элара сразу поняла, что они поладят. Марин не задавала лишних вопросов.

Это было, пожалуй, самым ценным в ней — это умение принять человека без объяснений, когда видно, что объяснения либо придут сами, либо не нужны вовсе. Она дала Эларе комнату — небольшую, чистую, с окном во двор, из которого видна была конюшня и старая яблоня, посаженная, кажется, ещё во времена, когда дом был чьим-то другим. Дала горячей воды. Дала поесть — простое, горячее, с хлебом, который пах правильно.

— Работать умеешь? — спросила она за ужином.

— С травами — да, — сказала Элара. — Магия растений и воды. Умею диагностировать, умею применять, знаю сборы и настои.

— Платить не смогу много.

— Не надо много. Нужно место и возможность работать.

Марин посмотрела на неё долго — с тем выражением, которое означало: я понимаю больше, чем ты говоришь, и пока приму то, что сказано.

— Хорошо, — сказала она. — С завтра.

Жизнь у Марин оказалась простой и хорошей той простотой, которая бывает, когда день наполнен настоящим делом, а не притворством.

Утром — рынок или поставщики, разбор свежих трав, сортировка, сушка. Лавка открывалась в девять, и до вечера шли покупатели — разные, от кухарок, ищущих обычные специи, до магов, которым нужны были конкретные составляющие для сложных зелий. Элара быстро научилась отличать одних от других и говорить с каждым на своём языке.

Магия помогала — она чувствовала качество трав руками, знала с первого прикосновения, правильно ли собрано, в нужное ли время, не повреждено ли при сушке. Марин смотрела на это с удовольствием профессионала, нашедшего хорошего помощника.

По вечерам Элара сидела в маленькой комнате и писала в блокнот — не письма, не дела, просто так, потому что думать без записей она не умела. Писала про деревню с болезнью, про колодец, про то, что магия воды в городе работала иначе, чем в лесу, — здесь вода была везде, в трубах, в реке, в фонтанах, она чувствовала её всю сразу, как шум, и надо было учиться фильтровать.

Но по утрам — по ранним утрам, до рассвета почти — она ездила в парк.

Императорский парк был в двух кварталах от Травяной улицы, и Тоше знал дорогу уже на третий день. Парк зимой был другим, чем, вероятно, летом, — голые деревья, аллеи в снегу, редкие всадники в такой час, когда город ещё спит. Она ездила по аллеям медленно, иногда давала Тоше волю, и он шёл рысью, и снег летел из-под копыт, и она думала — или не думала, просто была.

Однажды, в конце первой недели, она ехала по длинной центральной аллее и вдруг остановилась.

Кейран говорил ей про этот парк. В карете, по дороге в усадьбу — рассказывал про столицу, про утра здесь. Пока город не проснулся — тихо там. Только вода и птицы. Это похоже на что-то настоящее среди всего, что ненастоящее.

Она стояла в этой аллее и думала, что, может быть, он стоял здесь утром — здесь, на этом месте, в такой же час — и смотрел на снег между деревьями. Может быть, думал про что-то своё. Может быть, был таким, каким бывал редко — без власти, без расчёта, просто человеком в тихом парке.

Она тронула Тоше и поехала дальше.

Соседа Марин она встретила на четвёртый день — он появился в лавке за какими-то травами от бессонницы и остановился, увидев Элару за прилавком.

— Марин взяла помощницу, — сказал он — не Марин, а как бы в пространство, с тем тоном человека, которому интересно, но который не торопится показывать, насколько.

— Временно, — сказала Элара.

— Всё временно в некотором роде, — сказал он. — Дайте мне валерианы и мелиссы, пожалуйста, в равных частях, и скажите, не ваша ли была рыжая лошадь в парке сегодня утром — та, что шла по центральной аллее около шести.

— Моя, — сказала Элара. — Вы тоже рано встаёте?

— Из принципа, — ответил он. — Столица работает ночью и поздним утром, что делает ранний подъём единственной возможностью побыть наедине с собой без ощущения, что пропускаешь что-то важное. — Он взял пакетик с травами. — Лорд Дарвен, если это имеет значение. Живу через два дома.

— Элара, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Если это тоже имеет значение.

— Имеет, — сказал он с той интонацией, в которой было что-то, что она не сразу поняла, и только потом, после его ухода, сообразила: он знал, кто она. НеЭлара помощница Марин— кто она на самом деле.

Знал — и не сказал. Взял травы, попрощался, ушёл. Это она отметила.

Дарвен появлялся часто — за травами, якобы, хотя Марин потом сказала, что до появления Элары он заходил раза три в год, не чаще. Он был лет сорока пяти, с той иронией в голосе, которая у некоторых людей вырабатывается как защита от мира, а у других — как способ с миром разговаривать. У него, кажется, второе.

— Расскажите мне, — говорил он однажды утром, когда они оба оказались в парке в одно время и поехали рядом, — почему молодая женщина с хорошей лошадью и явно небедным прошлым сортирует сушёный тысячелистник в лавке на Травяной улице в декабре? Это звучит как начало либо хорошей истории, либо сказки с моралью.