Чтение онлайн

— Ваш дядя говорил, что вы были влюблены в нашу страну и наших женщин, — произнес полковник, — поэтому я предполагал, что ваш итальянский должен быть весьма хорош.

— А вы сами, полковник Ромини? — спросил герцог.

— No, no, questo non funzioner`a (Нет-нет, так не пойдет), — засмеялся итальянец, качая головой. — Просто Данте. Или же Ромини.

— Так давно вы из Италии, Ромини? — повторил свой вопрос Эдмон.

— С рождения. Если честно, ещё даже до него. Может быть, я и ношу имя Данте Ромини, но в остальном я француз.

Дюран поймал себя на мысли, что чуть было не сказал «Соболезную», потому как итальянцы нравились ему куда больше соотечественников.

— Что меня ждет на войне? — спросил он, пристально глядя на собеседника.

— Хаос, кровь, боль и смерть. И холера, — пожал плечами Ромини. — Но, судя по всему, вы именно это и ищите.

— Это столь заметно? — мрачно усмехнулся Эдмон.

— Про вас мало говорят, но многие знают, Дюран. Надеюсь, вы простите мне, что я составил мнение о вас, исходя из сплетен, — ответил Данте, но Эдмон лишь качнул головой, словно говоря, что Ромини не за что извиняться:

— Это куда более правильное представление обо мне.

— В таком случае, мы с вами легкой сойдемся, — улыбнулся Ромини. — Я люблю честных авантюристов, Дюран.

— Я думаю, в окружении маршала де Сент-Арно много таких личностей.

— Авантюристов, Дюран, но не честных, — покачал головой Ромини, и, несколько коварно улыбнувшись, добавил, — И в ставке маршала почти никто не знает итальянский.

***

Клод, окончательно вышедшей из своего апатичного безразличия, был всерьез обеспокоен поведением своего лучшего друга. Мысленно он даже усмехнулся тому, что они, видимо, обречены до конца своих дней поочередно переживать друг за друга и пытаться вытащить из трясины декаданса. Последний раз Клод видел Эдмона на вечере у Боннов, и ничто в его поведении не предвещало скорый, даже внезапный, отъезд в Париж на неопределенный срок. Эдмон был как всегда весел, с удовольствием пил прекрасное вино, которое было на вечере, и с не меньшим удовольствием танцевал со всеми девушками округи. А тот факт, что Дюран уехал в Париж, по словам дворецкого, верхом, не взяв с собой ровным счетом ничего, да ещё и, скорее всего, на рассвете, и вовсе заставил Клода насторожиться. Его друг, Лезьё прекрасно знал это, не был человеком настроения и любой подобный порыв у него мог свидетельствовать только об одном: случилось то, что вывело всегда спокойного герцога Дюрана из равновесия, заставив его совершить почти что побег. Поэтому, отыскав в записной книжке парижский адрес Эдмона, Клод написал и отправил короткое, но крайне взволнованное письмо, и стал ожидать ответа, тщетно пытаясь продолжить изучать немецкий. Но смутное предчувствие и остро ощущаемое чувство тревоги мешали ему как следует сосредоточиться. Даже Охотник, словно чувствуя волнение хозяина и приближавшуюся очередную трагедию, пронзительно кричал и хлопал крыльями, как будто желал предупредить.

В то утро Клод, в который раз изучал материал, который для него любезно подобрала Ида, но не мог запомнить и двух слов. Все его мысли были заняты размышлением над странным поведением друга. В последние месяцы Дюран постоянно пребывал в каком-то крайне меланхоличном состоянии, но добиться от него ответа Клод так и не смог. Он и сейчас не надеялся на то, что Эдмон раскроет причину своего поспешного отъезда, но ожидание ответа стало чем-то вроде смысла жизни.

Устало вздохнув, Клод потер глаза и снова взглянул на текст, который пытался переводить. Это был, кажется, отрывок из какого-то романа. Клоду даже подумалось, что он читал его в переводе и может сказать, что было до переводимой им сцены и что случилось после. Сцена, сама по себе, была глупой и повествование могло совершенно спокойно обойтись и без неё, но автор отчего-то решил, что она необходима и только так читатель сможет составить правильное мнение о характере персонажа. Пустяковая ситуация, которая неожиданно показывала человека с такой стороны, с какой порой не показывали самые страшные жизненные потрясения и переживания. На мгновение Клод задумался о том, что, пожалуй, не встречал в литературе ничего более жизненного, что только мелочи способны показать истинную сущность человека, но тут же отбросил от себя листы с переводом и текстом, и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

Скрипнувшая дверь возвестила о приходе управляющего, который почти неслышно приблизился к столу и, забрав поднос с завтраком, к которому Клод едва притронулся, положил на край стола конверт, запечатанный черным сургучом, и лаконично доложил:

— Почта, господин Лезьё.

Клод кивнул и, выпрямившись в кресле, поглядел на конверт. Несколько мгновений он смотрел на него, боясь дотронуться. Что-то не нравилось ему в том, как был запечатан и подписан конверт. Почерк был угловатым и резким, принадлежавшим другому человеку, а не тому, который каждый вензель выводил с поистине каллиграфическим изяществом. Желая избавиться от этого липкого и неприятного чувства тревоги, Клод быстро разорвал конверт и, бросив его на пол, развернул письмо.

«Клод, ты был моим первым и единственным настоящим другом, которого я без сомнения никогда не забуду. Я благодарен судьбе за нашу дружбу и надеюсь, что она тебя не слишком испортила»

Клод облизнул пересохшие губы и судорожно сглотнул: письмо начиналось в слишком пессимистичном тоне, который звучал странно даже от всегда мрачного Эдмона.

«Я слишком долго жил в свое удовольствие и теперь решил, что должен принести хоть какую-то пользу стране, которая спустила мне с рук столько мелких грехов. Я отправляюсь на войну с Россией»

Сколько об этом будут говорить в округе, Клод боялся даже вообразить. Человек, меньше всего производящий впечатление патриота, вдруг оставляет все и бросается в огонь войны так же внезапно, как и появился на Марне.

«На самом деле все конечно не так красиво. Жизнь, которой я живу, уже давно перестала приносить мне удовольствие, а жить по-другому я не умею, и уже поздно учится. В двадцать пять лет трудно искоренить в себе порок, а для меня почти не возможно, потому как я не вижу ничего, что могло бы изменить меня. Может быть, это сделает война. Во всяком случае, если я не вернусь, то все будут знать, что я умер более почетной смертью, нежели потеряв голову на эшафоте или задохнувшись в пьяном угаре в окружении шлюх. Не сомневаюсь, никто кроме тебя не пожалеет о моей смерти»

Неужели он, правда, не ценил себя и свою жизнь настолько, что мог такое сказать? Неужели в этом человеке, который, казалось, так любил жизнь, была так сильна подсознательная жажда смерти и ощущение собственной ненужности? Клод тяжело вздохнул, отводя взгляд в сторону. Плохим он был другом, если не смог этого понять. Эдмон не жалел сил и времени, чтобы помочь ему справиться со смертью брата, а он не оказал другу поддержку тогда, когда она, видимо, была ему нужнее всего. Несколько дней назад Эдмон был спокоен и весел, а теперь вдруг отправился на это героическое самоубийство, даже не объясняя, что столь внезапно произошло в его жизни. Внизу, под всем письмом, было красиво выведено:

«Передавай привет сестрам. Эдмон»

Клод бросил письмо и обеими руками вцепился в волосы, оглядывая комнату ничего не видящими глазами. Этот человек говорил так, как будто он разбил не свою жизнь, а лишь глиняную кружку. Под этими словами таилось куда больше, чем он мог выразить, Клод понять, а бумага вместить. Ужас разом охватил его, заставляя отчаянно забиться одну единственную мысль о том, что всё это какой-то очень дурной сон, что все это происходит не здесь и не с ним.

Клод ещё раз перечитал письмо. Затем налил в стакан воды из тончайшего стеклянного графина, звякнув горлышком о край стакана, и, залпом осушив его, снова перечитал письмо. Ему не верилось, что Эдмон может вот так все оставить и отправится воевать за интересы империи. Герцог Дюран, олицетворение спокойствия и непринужденной легкости, и тяготы военной жизни не могли стоять рядом ни при каких обстоятельствах. Клод даже не мог предположить, что должно было произойти с Эдмоном, чтобы он не просто подумал о таком, но и осуществил задуманное. В том, что это правда Клод не сомневался ни секунды: полученное письмо слишком уж походило на прощальную исповедь, а подобные розыгрыши сильно расходились с чувством юмора его друга.

Первым желанием Клода было немедленно отправиться в Париж, но, уже взявшись за ручку двери, он остановился, подумав о том, что Эдмон, скорее всего, уже находится в пути. Вряд ли письмо было отправлено так, чтобы получатель мог каким-либо образом помешать планам отправителя. Как будто всех свершившихся смертей было недостаточно, и для завершения картины требовалась ещё одна.

Нетвердым шагом Клод вернулся к столу и снова опустился в кресло. Слишком много было вопросов, на которые он не мог получить ответ. Решение Дюрана, скорее всего, не было минутным порывом, а значит то, что заставило его с такой поспешностью покинуть Марну, происходило здесь и происходило уже давно. Клод знал, что второго письма, которое хоть немного прольет свет на тайны, терзавшие Эдмона, не будет. Дюран, это чувствовалось по всему тону письма, прощался, и прощался навсегда и в самом деле намереваясь умереть, а он, Клод, не мог ничего с этим сделать.

***

В то самое время, когда Клод сидел в своем кабинете, уронив голову на руки, и мучительно рассуждал о судьбе друга, Ида сидела в саду «Виллы Роз» и, качала на руках малышку Диану. Сидевшая рядом Жюли с упоением напевала какую-то незамысловатую детскую песенку, глядя на небольших птиц, которые скакали по веткам старой яблони. Девочка устало закрывала и открывала глаза и в итоге вовсе уснула, ухватившись крохотной ручкой за край одеяльца, в которое была завернута. Картина была более чем идиллической, но мысли виконтессы Воле были далеки и от мирно спавшей племянницы, и от природы.