Чтение онлайн

Пройдя главную улицу из одного конца в другой, и не найдя Клода среди сплетничающих соседей, Ида в нерешительности замерла напротив распахнутых дверей церкви. Если отъезд друга подействовал на Клода так же, как смерть брата, то она сама не сможет найти его среди Марнских лугов и уж точно не сможет ещё раз вернуть его к жизни. Это с трудом удалось Эдмону, а для неё, поглощенной собственными страданиями, должно было неминуемо обернуться неудачей. Клод не отличался истеричностью, даже презирал её, но события последних лет изрядно пошатнули его нервы, этого не отрицал даже он сам. Склонность к драматизации довершала картину. Он был частью семьи Воле, это означало способность вынести и пережить все, что Господу вздумается послать, но если Ида постепенно прогибалась под тяжестью сваливавшихся обстоятельств, то Клод склонялся сразу, но затем выпрямлялся и сохранял непоколебимое спокойствие до следующего удара судьбы. Виконтесса Воле надеялась, что теперь, когда самое страшное уже произошло, Клод сможет выстоять, чтобы не случилось, потому что ноша давила на её плечи так, словно Ида была Атлантом, который держал землю. Её кузен должен был стать тем, кто смог бы избавить её от этой ноши, хотя бы до тех пор, пока она не будет снова в состоянии нести её.

Повинуюсь какому-то неясному внутреннему порыву, Ида медленно поднялась по ступеням и вошла в растворенные церковные двери. Внутри царили приятные полумрак, прохлада и, самое главное, тишина, которая после главной улицы, наполненной голосами, казалась звенящей, как бокал, по которому ударили вилкой. Церковь была пуста, что впрочем, мало удивило виконтессу Воле: люди здесь собирались только во время служб. Невольно ей вспомнился разговор с Эдмоном, который произошел почти что в дверях этого Божьего дома. Тогда она спросила его, верит ли он в Бога, на что герцог Дюран ответил, что считает себя самого куда лучшим богом, чем тот, которого предлагала ему Римская Католическая Церковь. Сейчас ей казалось, что он имел в виду не столько свое превосходство, Эдмон не считал себя лучше других, сколько то, что вера в себя и свои силы дает ему куда больше, чем вера в абстрактную всемогущую сущность.

— Ида, — этот негромкий оклик показался ей в этой звенящий тишине почти набатным колоколом. Клод, казавшийся особенно бледным в полумраке и траурном костюме, сидел на краю последнего ряда скамей, так, чтобы его не было видно от входа.

— Вот уж где я не думала встретить тебя, так это в церкви, — как можно спокойнее произнесла Ида, приближаясь и присаживаясь на стоявшую впереди скамью. — Жозефина Лондор очень настойчиво дожидается тебя на главной улице.

— Я знаю, — Клод снова устремил взгляд на распятие над алтарем. — Именно поэтому я здесь. Никому, к счастью, не придет в голову искать меня в церкви, что, кстати, не делает чести нашему набожному обществу.

— Использовать дом Господа для подобных целей неблагочестиво, дорогой брат, — назидательным тоном проговорила Ида, тоже глядя на распятие.

— Господь пережил столько оскорблений от своих последователей, что мое должно казаться ему булавочным уколом, — ответил Клод и опустил глаза. — Обсуждать чужую жизнь, ничего не зная о ней куда более неблагочестиво, но еще никого не поразила молния.

— К сожалению, — негромко добавила Ида, не удержавшись. Клод еле заметно усмехнулся.

— Ты слышала, что они говорят? — спросил он, немного помолчав. Виконтесса Воле кивнула:

— Да, все ищут женщину.

Она едва удержалась от того, чтобы не сказать, что лишь Жозефина смогла найти её. Но время для этого откровения ещё не пришло. Ида знала, что рано или поздно ей придется признаться во всем хотя бы брату, но делать это сейчас, да ещё и в храме, она не хотела.

— А знаешь, что ужаснее всего? — Клод резко вскинул голову и в упор посмотрел на сестру серьезным, почти суровым взглядом. — Что именно теперь они правы.

— Ты хочешь сказать, что здесь дело в женщине? — как можно спокойнее осведомилась Ида, сжимая одной рукой другую. Больше всего она боялась того, что Клод осведомлен о её отношениях с Дюраном и молчит, ожидая признания от неё самой или от своего друга. Пожалуй, более унизительного положения она не могла себе представить. Но Клод развеял её подозрения, неуверенно кивнув, и снова устремил взгляд на распятие.

— Клод, помилуй, твой друг не из тех, кто стал бы столь спешно убегать от женщины, — Ида усмехнулась, пытаясь вернуть своему лицу утерянное выражение уверенности.

— С ним что-то произошло. Вернее будет сказать, что происходило что-то в последние месяцы, — задумчиво ответил Лезьё. — Он много пил и был насмешлив сверх всякой меры, иногда даже жесток в своих высказываниях. Это был совершенно не тот человек, с которым я когда-то завел дружбу. Тот тоже был ироничен, но в нем чувствовалось стремление к жизни, стремление к удовольствию…

Он замолчал и опустил глаза, разглядывая свои руки, затянутые в черные перчатки из тонкой кожи. Ида тоже молчала, ожидая продолжения.

— Я не знаю, что должно случиться с человеком, чтобы он сгорел внутри, оставшись снаружи таким же, каким был, — тяжело вздохнул Клод, качая головой. — Он пытался вести себя так же, как раньше, но не мог. Знаешь, когда человек устает и его веселость перерастает в злость, и он сам, не может понять причину этой злости и от этого злится ещё больше.

— Сгоревшее должно было быть подожжено, — пожала плечами Ида, и тоже посмотрела на свои руки. Ей невольно вспоминался высокомерный красавец, которого она встретила на вечере у Боннов. Его улыбка была насмешлива и обаятельна, а в глазах горел вызов, бросаемый всему миру и его конкретно взятому уголку. Последнее воспоминание о герцоге Дюране рисовало ей бледного измученного человека, с бровями, сдвинутыми к переносице, плотно сжатыми губами и тусклыми глазами, вокруг которых залегли темные тени. Пожалуй, даже внешней оболочки не осталось от того, кто когда-то приехал в Вилье-сен-Дени.

— Я должен был заметить это, — голос Клода стал ещё тише, почти превратившись в шепот. — Он пытался помочь мне, когда я в этом нуждался, а у меня не хватило проницательности, чтобы понять, что он страдает.

Виконтесса Воле повернулась и осторожно взяла руку Клода и легко сжала его пальцы, словно пытаясь сказать, что в этом если и есть чья-то вина, то не только его, но и её. Ведь, в конце концов, она тоже была близка к этому человеку и даже не заметила произошедших с ним перемен. Слишком медленными и на первый взгляд незаметными они были.

— И все же ты не виноват, — прошептала она, продолжая сжимать руку брата. — Если ты так хочешь винить кого-либо, то вини эту женщину, о которой все говорят.

— Боже, Ида, ты не понимаешь! — внезапно воскликнул Клод, порывисто вскакивая и взмахивая руками. — С меня хватит того, что я не могу простить себе смерть брата. Если Эдмон тоже умрет, то я и это приму на свою совесть, потому что мог и должен был, как друг помочь ему, но не сделал этого.

— Клод, опомнись! — Ида тоже вскочила и теперь смотрела прямо в глаза брата. — Герцог Дюран не тот человек, который совершит самоубийство.

Разум тут же воскресил в памяти тот момент, когда она со злобой бросила в лицо Эдмону слова о том, что для того, чтобы умереть нужна смелость, которой у него нет. Он тогда смотрел на неё спокойно, даже отстраненно, словно уже давно принял решение и только ждал случая для его осуществления. Вспомнилось и письмо, оставившее неприятный осадок не столько из-за своего тона, сколько из-за того, что выглядело как прощание, как одно из тех последних писем, что хранят в шкатулках вдовы павших в бою военных. Клод отступил на шаг и, не отводя глаз, глухо спросил:

— К чему же самоубийство, когда есть война?

— Война? — этот вопрос сорвался с губ виконтессы прежде, чем она поняла, что задала его вслух. Она даже боялась предположить, какие чувства и эмоции отразились на её лице, когда это слово, отдававшее на вкус металлом, было произнесено. В её памяти были слишком живы воспоминания о том февральском дне, когда в их дом принесли конверт с черной печатью. Это письмо обозначало покойника и само выглядело, как покойник: торжественное, немое, безответное. Она плохо знала Антеана, но отчего-то его гибель, столь внезапная, неожиданная, действительно тронула её.