Чтение онлайн

— Dio e misericordioso, duke (Бог милостив, герцог), — многозначительно улыбнулся Ромини, и эта улыбка придала его лицу сходство с изображениями апостолов эпохи ренессанса.

— Misericordioso, natualemente (Милостив, конечно), — кивнул Эдмон. — В один день моя жизнь может закончится, а вместе с ней жизни и ещё сотни человек, а мне не жаль ни себя, ни их. Я лишь хотел спросить у вас, Ромини, нормально ли это?

Полковник молчал, сдвинув к переносице темные брови. Для него, прошедшего алжирскую компанию, в этом безразличии не было ничего противоестественного. Что значила жизнь тысячи человек и уж тем более жизнь одного или пяти, когда речь шла об авторитете целой страны? Ромини мог твердо ответить: ничего. И он знал, что точно так же твердо ответили бы и Анхель-Блан, и сам де Сент-Арно, и весь штаб. Но ведь дело было не только в знании. Каждый знал, что на войне кому-то непременно придется умереть, но каждый где-то в глубине души надеялся, что эта участь уготована не ему и не тем, кто так или иначе приходился другом или хорошим приятелем. Тысяча чужих жизней, брошенная на алтарь войны, не стоила для Данте Ромини ничего, но вот жизнь одного, близкого ему человека и уж тем более собственная, были для полковника бесценны не смотря на его равнодушный взгляд стратега. Поэтому в столь сильную апатию ему верилось с трудом.

— Не кривите душой, Дюран, — наконец произнес он. — Я могу поверить в то, что вам плевать на судьбу всей французской армии, но уж свою собственную жизнь вы должны ценить высоко, как бы не желали с ней расстаться.

Эдмон спокойно пожал плечами, не отрывая взгляда от солдат, занятых сбором орудий, палаток и прочих вещей, которые должны были немало пригодиться в Крыму. Его тяготила собственная жизнь. Тяготила почти с самого рождения. Как он мог высоко ценить то, что считал обузой, ненужной ношей?

***

Четырнадцатого сентября французская армия ступила на землю Крыма, высадившись недалеко от Евпатории. Не встречая никакого сопротивления, союзники начали свое стремительное продвижение к Севастополю, захватить который было бы триумфом для любой страны, которая в этой войне была против России. Предполагалось, что город слабо защищен и взять его не составит труда, но меньше чем через неделю силы союзников встретились с русской армией, которая стояла на реке Альме, закрывая подступы к своему главному городу на Черном море. Французкая армия, так же, как и армии союзников, были вынуждены вновь остановиться и встать лагерем в ожидании боя, который, возможно должен был бы решить исход этой войны, порядком надоевшей тем, кто принимал в ней участие.

Пока солдаты вновь возводили лагерь и пытались сделать его столь же пригодным для жизни, каким был лагерь близ Варны, Дюран, порядком уставший от постоянных шума и суеты, которые были единственным, что окружало его в последнее время, отправился исследовать окрестности. День был теплым для стоявшего в данный момент времени года, но солнце уже не жгло, как в летние месяцы, и Эдмон не спеша шел, безразлично разглядывая открывавшийся его глазам крымский пейзаж.

Дорога была пыльной. С правой ее стороны протиралась почти плоская равнина, покрытая сухой травой, с левой вниз уходил пологий склон, заросший кустами. Здешние места напоминали ему Италию, которую он очень любил, впрочем некоторое сходство находил даже Ромини. Природа был здесь совершенно иной, отличаясь и от недавно покинутой Варны и от Франции, и это было единственным, что немного радовало Эдмона, ещё не утратившего интерес к путешествиям и новым местам. С того момента, как он покинул Вилье-сен-Дени, ему нигде не встретились розы. С одной стороны он был рад, что ничто не напоминает ему о том, от чего он пытался уйти. С другой же стороны, чем меньше любая деталь в его окружении напоминала ему об Иде и всем, что было связано с нею, тем больше он вспоминал о ней. Другие женщины, которых вокруг оказалось в изобилии, и вовсе вызывали у него отвращение, поэтому он старался избегать их как только мог, что хоть и не соответствовало его репутации, но полностью соответствовало мыслям.

Все это, и мысли, и атмосфера возбужденного ожидания, действовали герцогу Дюрану на нервы, поэтому теперь, отойдя от лагеря на расстояние полумили и оказавшись в долгожданном одиночестве, он испытал такое чувство спокойствия, какого не испытывал уже несколько лет. Остановившись, Эдмон запрокинул голову и посмотрел в ясное небо, затем оглядел пустынную местность, покрытую жестким кустарником и редкими невысокими деревьями и пыльную дорогу. Кругом царило полнейшее безмолвие и безлюдье, если не считать редких птичьих криков, шороха кустарника и Блана, который так же направлялся от лагеря в сторону Дюрана неторопливым, прогулочным шагом. Эдмону даже казалось, что он слышит, как капитан насвистывает какую-то народную песню сомнительного содержания. Желания встречаться с Бланом в этот момент только что обретенного спокойствия у Эдмона не было, поэтому он двинулся вперед, надеясь, что Анхель повернет назад.

Внезапный резкий шорох, донесшийся из кустов, закрывавших левый склон дороги заставил Эдмона замереть на месте и прислушаться. Звук не повторился и Дюран уверенно свернул с тропы и, осторожно, стараясь не цепляться за сухой кустарник и не наступать на перекатывающиеся мелкие камни, спустился на поляну, надежно скрытую от глаз. День стоял ясный, солнце было в зените, и Эдмон был уверен, что его появление спугнет нескольких диких животных. Кроме того, это был вполне себе достойный предлог для того, чтобы избежать встречи с капитаном Бланом. Но, едва ступив на поляну, он столкнулся лицом к лицу с двумя мужчинами, облаченными в русскую форму. Пару секунд Эдмон и тот из разведчиков, что стоял ближе к нему, молча и напряженно смотрели друг на друга, явно удивленные тем, что только что предстало их взору. Опомнившись, Эдмон хотел, было, повернуть назад, вспомнив о том, что где-то позади него шел Блан, но в это же самое мгновение русский солдат выхватил саблю и сделал решительный выпад, от которого Дюран смог увернуться лишь по чистой случайности. Теперь покинуть эту поляну должен был кто-то один.

Герцог Дюран был не очень хорош в фехтовании и, берясь за рукоять своей сабли, он отчетливо осознавал это. Рассчитывать на победу, выступая один на один, он мог, но против двоих шансов у него было куда меньше. Единственный прием, на который Эдмон полагался и который считал самым верным, заключался в том, что клинок сабли должен был пронзить человека насквозь в области груди. То, что первые же его выпады русский парировал с почти удивительной легкостью, только укрепило Эдмона в мысли, что, возможно, это последние минуты его жизни. Конечно, не вполне героическая смерть в схватке с двумя русскими разведчиками была совсем не тем, что он представлял себе до этого, но эта компания в принципе не оправдала ни одной из его надежд. Поэтому, делая очередной выпад, Эдмон не надеялся на то, что счастливое стечение обстоятельств спасет его, в его жизни счастливым стечениям обстоятельств не было места, но его противник, видимо, понявший, что для победы не придется прилагать много усилий, на мгновение потерял бдительность и лезвие сабли Эдмона скользнуло по его шее. Кровь брызнула из широкой раны и русский солдат, выронив оружие, упал на колени, отчаянно пытаясь зажать ладонями шею.

И, впервые за долгое время, Дюран почувствовал странное, даже приятное и необходимое в этот момент оцепенение разума. Он смотрел на человека перед ним, который зажимал одной рукой рану, а второй пытался поднять свою саблю, и не думал решительно ни о чем, кроме того, что, раз уж так складывались обстоятельства, он должен выйти победителем из этой схватки. Почти не раздумывая, он снова занес руку и, не давая своему сопернику подняться, нанес колющий удар сверху вниз. Этот удар стал для русского разведчика последним: не проронив ни звука, он покачнулся и упал на бок.

Вытащив клинок из тела поверженного противника, Эдмон, тяжело дыша, обернулся туда, где находился второй русский солдат и на мгновение замер: перед ним стоял бледный, испуганный юноша. Он выхватил саблю и теперь стоял, выставив её перед собой, полный решимости и всем своим видом желавший показать, что будет обороняться, но Эдмон понимал, что сможет обезоружить его одним движением и именно осознание этого не позволяло ему сделать шаг вперед. Да, он стремился на эту войну и несколько минут назад убил человека, вражеского солдата, но стоявшему перед ним юноше на вид еще не было даже двадцати. У него был чистый, не затуманенный взгляд и Дюран почувствовал невольное сожаление от того, что эта некрасивая и грязная война была первым, что этот юноша видел, вступая в жизнь. И сожаление это было ещё сильнее от того, что он и сам когда-то начал жить отнюдь не с того, с чего следовало бы.

— Уходи, — коротко бросил Эдмон, вкладывая саблю в ножны и надеясь, что юноша поймет его или хотя бы догадается о смысле сказанного. Юноша отступил назад, но оружие не убрал.

— Уходи, — повторил Дюран и махнул рукой в сторону расположения вражеского лагеря так, словно прогонял надоедливую кошку, которая лезла на стол. Юноша вновь не тронулся с места и Эдмон подумал, что он, должно быть, напуган настолько, что не может уйти даже при всем своем желании.

— Капитан Дюран? — за кустами мелькнул тонкий силуэт Блана, который пробирался сквозь колючие заросли с противоположной от герцога стороны. — Все в порядке, я надеюсь?

— Более чем, капитан Блан, — отозвался Эдмон, отступая назад и не сводя при этом взгляда с юноши, который словно бы пытался слиться с окружавшей их местностью и приходил в отчаянье от того, что не мог сделать этого. — Здесь было несколько вражеских разведчиков, но нас они больше не потревожат.

Блан остановился, поняв, что его помощь не требуется и с явным облегчением повернул назад: прокладывание пути сквозь крымский кустарник было сомнительным удовольствием. Герцог Дюран, бросив последний взгляд на русского юношу, последовал за Бланом, который уже выбрался на тропу и теперь направлялся в сторону французского лагеря. Уже выйдя на тропу он в последний раз обернулся на поляну. Юноша продолжал стоять, переводя растерянный взгляд то на удалявшегося Эдмона, то на убитого товарища, то на деревья, обступавшие небольшую поляну.