Чтение онлайн

Внезапно все кончилось, боль утихала и отступила, дышать стало легче. Ида хотела открыть глаза, но у неё не было сил даже на такую малость. Где-то в отдалении раздался голос Люси, в котором чувствовалось явное облегчение:

— Слава богу, все кончилось.

За этим, так же далеко, словно бы с улицы, раздался детский плач, и виконтесса Воле поняла, что все завершилось благополучно. Больше не будет никакой боли, больше никакого волнения о предстоящем, ничего. Она заслужила немного спокойствия и отдыха, заслужила, чтобы все они оставили её в покое хотя бы на несколько часов.

Врач осторожно передал ребенка на руки Жюли, которая более остальных рвалась подержать его, и теперь с чисто медицинской аккуратностью стирал с ладоней кровь, улыбаясь спокойной, умиротворенной улыбкой, наблюдая за преображением маркизы Лондор.

— Ида! Ида! Мальчик! — радостно воскликнула Жюли, поднося маленькое кричащее тельце к сестре. Ида приподняла веки и помутневшими глазами посмотрела на ребенка, пытаясь приподняться, но, так и не сумев этого сделать, безжизненно уронила голову на подушку. Врач быстро подскочил к кровати и перехватил двумя пальцами тонкое запястье. Видимо не удовлетворившись результатом, он приложил пальцы к тонкой шее. Некоторое время он молча прислушивался, а затем, так же молча, выпрямился и отступил от кровати. Жюли, прижимавшая к груди кричащего новорожденного, широко распахнутыми глазами смотрела на сестру, а затем, переведя испуганный взгляд на врача, прошептала:

— Она… Она умерла?

— Пока еще нет, но это вполне может случиться позже. Должен признаться, ваша сестра сильная женщина, — врач, косо взглянул на ещё не пришедшую в себя Иду, — Правда, вторые роды она не выдержит. То, что сейчас жива и она, и ребенок уже чудо божье.

Поправив одеяло и подложив под голову Иды ещё одну подушку, врач снова обратился к Жюли:

— Я бы на вашем месте написал отцу ребенка, маркиза де Лондор. Если ваша сестра умрет, о ребенке кто-то должен будет заботиться. Вряд ли вы сможете растить двоих.

Его пронизывающий взгляд заставил Жюли опустить глаза. Она прекрасно понимала, что этот человек знает об унизительном положении её сестры, хоть никогда и не касался этого в разговорах и ничем не давал понять, насколько он осведомлен.

— Он сейчас на войне, — ответила Жюли не поднимая головы. — Но ребенка он не возьмет никогда.

— Он женат? — поинтересовался врач, направляясь к двери. Он спросил это так спокойно, как будто в его предположении не было ничего необычно, постыдного и порочащего честь виконтессы Воле.

— Нет, он молодой богатый красавец, который живет в свое удовольствие, — с раздражением ответила Жюли.

— Странно, — пожал плечами врач, выходя в коридор, — Госпожа виконтесса не производит впечатление наивной и доверчивой девушки, которая могла бы стать жертвой подобного рода мужчины.

— Она была его содержанкой, — ответила Жюли, понимая, к чему тактично клонит этот человек, — Ради того, чтобы мы могли жить ни в чем не нуждаясь.

— Я так понимаю, он бросил её, когда узнал о беременности? — снова задал вопрос врач, надевая пальто, которое ему подал Жак.

— Он не знает. И я приложу все силы, чтобы никогда не узнал. Это желание моей сестры, — холодно и решительно заявила Жюли. По выражению её лица можно было понять, что она непреклонна в своем решении, которое не подлежит обжалованию.

— Что ж, разумеется, это ее право, — врач склонил голову, пристально разглядывая свои ладони, так, словно впервые видел их. — Я могу лишь сказать, что вашей сестре необходимо соблюдать покой. Если ей так невыносимо физическое бездействие, а, судя по всему, оно ей невыносимо, то можно ограничиться спокойствием духовным. Постарайтесь оградить её от дурных вестей и нежелательных встреч.

Маркиза де Лондор не верила в то, что на пороге их дома здесь, в Марселе, может внезапно возникнуть герцог Дюран, но все же истолковала слова врача именно так, твердо решив, что ни при каких обстоятельствах её сестра не должна даже слышать имени этого человека. Коротко кивнув, она, все тем же решительным и холодным тоном, произнесла:

— Я поняла вас.

***

С постели виконтесса Воле поднялась только через два дня и сделала это наперекор Жюли, которая требовала, чтобы Ида лежала как можно дольше, помня наставления врача. Сам врач, впрочем, появлялся в доме каждый день, непременно осматривал мать и ребенка, и выражал крайнее удовлетворение состоянием обоих. Ида шла на поправку чрезвычайно быстро, ребенок был абсолютно здоров, и потому строгий постельный режим был отменен, хотя и нехотя. Самой Иде, впрочем, казалось, что она провела в своей полутемной спальне, где почти всегда были задернуты шторы, чтобы не пропускать раздражающий глаз солнечный свет, целую вечность.

В те два дня, которые виконтесса Воле была вынуждена провести в постели по настоянию Жюли и в полном одиночестве, так как сестра никого к ней не допускала, помня слова доктора о душевном спокойствии и о том, как оно важно сейчас для Иды, она едва не сошла с ума от бездействия и неопределенности. Единственным ее собеседником была, собственно, Жюли, которая периодически наведывалась и непременно с племянником на руках. Своему слову и семейным традициям Ида осталась верна до конца, дав сыну имя Рауль Франсуа де Воле-Берг, хотя не могла однозначно сказать любит ли она этого ребенка или нет. Разумеется, он был совершенно не виноват, в том, что по несчастью оказался незаконнорожденным, что при своем появлении на свет причинил своей матери немало страданий и что не был для неё столь желанным, как должен был бы быть. И Ида, понимавшая это разумом, не могла заставить свое сердце любить своего сына так, как должна была бы любить мать. Да, она никогда бы не оставила его в одиночестве, без совета, помощи и денег, которые столь сильно влияли на положение человека в обществе, но любить этого ребенка всем сердцем у неё пока что не получалось. А глядя на Жюли, которая души не чаяла в собственной дочери и, кажется, в племяннике, виконтесса Воле и вовсе испытывала почти что стыд. К детям она всегда относилась более как к людям, чем как к смыслу жизни каждой женщины и это её всегдашнее отношение, возможно, мешало ей любить сына, который и человеком, в понимании виконтессы Воле, еще толком не был. Маркиза де Лондор, впрочем, романтично полагала, что причина некоторой холодности её сестры была в серо-стальных глазах младенца, которые он совершенно точно унаследовал от отца.

Но цвет глаз или волос, как и черты лица, менее всего волновали Иду. Она свято верила в то, что, не смотря на характер герцога Дюрана, которым любящая пошутить природа могла наградить и его сына, сможет воспитать в своем ребенке те качества, которые надлежало иметь аристократу крови. Рауль Франсуа, хоть и был незаконнорожденным, но все же сыном герцога и будущим виконтом, возможно, последним, кто будет носить имя де Воле-Берг. Кроме того Ида ни на минуту не забывала о том, что на её попечении находится также Эдма Ферье, о которой она пообещала заботиться, как о родной дочери. Разумеется, когда она давала это обещание, то даже не предполагала, что окажется в ситуации, подобной той, в которой была сейчас, да и вообще в тот момент ничто, кроме жизни Эдмона не имело для неё значения, но отказаться теперь от своих обязательств виконтесса Воле уже не могла.

С Жюли ни о чем подобном Ида не говорила, стараясь, хотя бы внешне, сохранять отрешенное спокойствие: маркиза Лондор настолько переживала за здоровье сестры, что любой подобный разговор был бы сразу же пресечён, а Ида вновь отправлена в свою спальню. Как будто полное одиночество, а именно так Жюли понимала предписанное спокойствие, способствовало тому, что Ида была полностью предоставлена своим мыслям, которые ничуть не были радостными, и в которых не было ни капли спокойствия. Уже не раз Ида убеждалась в том, что её сестра имеет крайне поверхностное представление о том, как ведутся дела и откуда берутся те средства, на которые они пытаются жить. По странной иронии Жюли, всегда слывшая меркантильной и расчетливой, оказалась как будто создана для воспитания детей. Иду, которая не находила в себе материнских чувств должной силы, это одновременно и забавляло, и заставляло задуматься. Она готова была отдать жизнь за то, чтобы её сын не нуждался ни в чем, но самого главного, своей любви, она не могла ему дать ни сейчас, ни, скорее всего, в будущем. Странным образом она, выросшая любимицей родителей, оказалась не способна стать любящей матерью. Причину этого виконтесса Воле не знала и не собиралась искать: то ли дело было в том, что все ее мысли о доме и родственниках всегда неизменно сводились к деньгам, то ли в том, что внезапное, перевернувшее весь ее мир, чувство к герцогу Дюрану не позволяло ей любить кого-то ещё, пусть даже и его сына.

Как бы то ни было, Ида готовилась к очередной схватке за лучшую жизнь для себя и своих родных, молча, без капли ревности, наблюдая за тем, как Жюли с умилением качает на руках Рауля. Если ей это доставляет удовольствие, что ж, пусть. Каждый должен был заниматься тем, что у него получалось лучше всего.

***

Прошло чуть больше недели с того момента, как под остывающим южным солнцем Марселя, среди давно отцветших лавандовых полей и неумолкающего пронзительного крика чаек, появился на свет Рауль Франсуа де Воле-Берг. Ида так почти и не касалась к сыну, предпочитая наблюдать за ним издалека, словно бы присматриваясь. Большую часть времени она проводила в гостиной, стоя у окна и глядя на море, скрестив на груди руки, и Жюли недоумевала, как можно столь холодно относиться к собственному ребенку, недавно появившемуся на свет. Особенно странно ей было видеть эту холодность от Иды, которая была любимицей родителей и никогда не испытывала недостатка в любви и внимании с их стороны. Виконтесса Воле была же занята обдумыванием их положения и возможностей дальнейшего существования. Созерцание морской глади мало способствовало принятию окончательного решения, но задумчивый и несколько мрачный вид Иды ограждал её от ненужного внимания и утомительных разговоров, с которыми её донимала Жюли, которую чрезвычайно беспокоило поведение сестры.