Чтение онлайн

Местный дедок, с нескрываемым удовольствием наблюдавший за мной, спросил:

– Нравится?

– А то! – С восхищением сказал я.

– Как думаешь, сынок, сколько километров до того берега?

– Ну, где-то около четырёх, наверное, – подумав, ответил я, ожидая подвоха.

– Хрена там, сорок с хвостиком! – выпалил дедок и засмеялся от увиденной моей реакции на лице.

Представляете, какая экология потрясающая на Байкале, если на таком расстоянии виден противоположный берег. Я такое видел только в Антарктиде, да и то по телевизору! Фантастика!

Пока наши офицеры на лодке уплыли рыбу ловить, мы решили искупаться. Несмотря на то, что была середина лета, вода в озере была ледяная. Но всё же я искупался, даже попил водички байкальской. Потом согревался у костра, разведённого ребятами, стуча зубами.

Вечером была уха, сваренная на костре. После того, как офицеры вырубились от непомерного количества водки, пришло наше время. По-хозяйски достав несколько бутылок из вещмешков, я всех пацанов пригласил к костру. Здорово тогда посидели, поговорили. Спать легли только с рассветом.

Утром офицеры ничего не заметили, решив, что побили рекорд выпитого ими. Мы, конечно же, не стали разуверять их в обратном.

Эти два дня были лучшими за время моей службы в Забайкалье. Жаль, что всё хорошее быстро заканчивается. Пора было собираться в обратную дорогу.

А в гарнизоне тем временем начинался голод. Всепожирающий, выбивающий из вас все мысли. Думаешь только о еде. Он парализует твоё сознание. Хочется только жрать, жрать и ещё раз жрать!

Дело в том, что в столовой вырубилось электричество, поэтому еду готовили в полевых кухнях, на натуральном огне. Еда получалась совсем уж жуткая. Каша настолько подгорелая, что, переворачивая миску, она не падала. Сухость каши не позволяла проглотить её, она просто комом вставала в глотке. Суп стал напоминать глину по своей консистенции. Хлеб вообще перестали выпекать.

Естественно, все не могли насытиться такой пищей. В кафешке всё подмели мгновенно. Помогали нам немного гражданские на стройке. Они вообще относились к нам, как к своим детям. Спасибо им за это.

Весь гарнизон уже сходил с ума, солдаты бродили, как тени. Напряжение нарастало. Оно просто висело в воздухе. Достаточно было малейшей искры и произойдёт взрыв. Только самые ушлые лоснились кожей лица, находя себе где-то пропитание. Я решил сходить в кочегарку, к землякам, может у них чего было съестное. Володьку взял с собой, не мог я его бросить, хоть и просили меня кочегары не приводить никого.

Ребята нам обрадовались. Для начала Гришка предложил нам папиросу, набитую какой-то странной травой. Прожив почти девятнадцать лет, я не знал, что такое конопля. Всё-таки в советское время учебные заведения оберегали от торговцев «дурью». И менты были порядочнее и человечнее. Сначала меня не зацепила «травка», но со второго штакетника я поплыл. Всё стало как в замедленной съёмке, было грустно и смешно одновременно. Потом захотелось жутко жрать. Вот тут-то нас с Марковым ребята угостили наваристыми щами с мясом. На второе была варёная картошечка с мясом.

– Ребята, откуда такая роскошь? – блаженно развалившись на диване, спросил я.

– Гав-гав, Серёга! – лукаво глядя на меня, ржали кочегары.

– Не понял, чего лаете, дурни?

– Это вам лаять надо, пацаны, мы уже привыкли за год собачатину жрать в голодные времена.

Только тогда я понял в чём дело. Я был в шоке, я всегда любил собак. А тут слопать её и в супе, и картошке. Самое интересное, что у меня не было рвотных позывов из-за брезгливости. Скажу честно, мне понравилось мясо. Володька вообще заявил, что с голодухи можно и чурбана какого-нибудь забить на шашлык.

Через неделю после начала апокалипсиса столовского в гарнизоне произошёл случай, вернувший в мгновение ока электричество. Вспышка, распалившая огромный костёр всеобщей ненависти, произошла там, где её не ждали.

Ночью блатные из нашего батальона решили сходить в самоволку в соседний посёлок. Поживиться хотели курами, яйцами в курятнике, может, если удача улыбнётся, то и корову втихую подоить. Короче, на промысел отправились. Воровать. Черноту население не любило, поэтому и не подкармливало как нас. Их возле забора задержал патруль комендантского взвода. Слово за слово, в общем - понеслось. С каждой из сторон по одному побежали за помощью к своим. Кто-то кого-то перехватил в дороге, кто-то увидел что-то из окна. Закончилось всё грандиозной дракой на плацу, в полутьме, при зловеще мерцающем синевой свете фонарей. Дрались не только краснопёрые с чёрными, но и все славяне выбежали против блатных биться. Стоял такой хруст сломанных челюстей, свёрнутых носов и проломленных черепов, что мне даже жутко стало. Черенки лопат, ремни, табуреты, вёдра, кирзачи и прочие подручные предметы мелькали перед лицом. Как меня там не прибили, до сих пор загадка. Хотя я особо-то и не лез в гущу, всё более наскоками нападал сзади с ремнём в руках и отскакивал обратно.

Бедные, перепуганные офицеры беспомощно бегали и пытались остановить кровопролитие. Куда там! Если бы они сунулись в толпу, то за их жизнь я и ломаного гроша не дал бы. Кто-нибудь, да отвёл бы душу на них. Остановились мы сами. Силы закончились, практически все были в боевых ранах, кто-то валялся в полной отключке. Победителей не было. Всем досталось. Очень многих потом госпитализировали с переломами, вывихами и т.д.

Командование, пораскинув своими мозгами, решило не доводить дело до критической точки и вызвало, наконец-то, электриков, закупило необходимые детали для трансформаторной будки. Что же мешало сразу это сделать? Почему довели тысячу людей до состояния диких зверей? Откуда такое равнодушие у офицеров к солдатам? Ведь по своей сути мы были дети ещё, матери наши отдали нас под их опеку, мы не прятались от призыва, мы честно отправились служить. Меня вообще поражало многое тут. Например, нам не платили семь рублей, так как мы на стройке должны, якобы, зарплату получать. Зубную пасту не выдавали, курево было дефицитом. Многие опускались до того, что подбирали окурки после офицеров.

Когда я только прибыл в часть, то поразился отвратительному запаху от постельного белья. Когда я спросил ребят, что это такое, то мне простодушно объяснили, что его посыпают дустом от платяных вшей. Утром просыпаешься, а тебя ведёт, как наркомана. Так за ночь надышишься. И вот в такой армии я хотел сделать блестящую карьеру офицера-танкиста.

Пришёл и мой черёд заступать дневальным в наряд по роте. Событие пришлось как раз на возвращение из санчасти Магомедова. Готовил меня в наряд Лисовский, парень из Новосибирска, он заступал дежурным по роте. Я побрился, подшил свежий подворотничок из чьей-то простыни, до блеска полирнул сапоги. Так как я был уже борзым капитально, то вторым дневальным дали азербайджанца – кто-то ведь должен был делать всю грязную работу. Ну не я же, в самом-то деле?! Азербайджанцы стояли в солдатской иерархии на самой низшей ступени, то есть были «чмырями».

Ровно в шесть часов вечера все наряды гарнизона стояли на плацу на разводе. Дежурный по гарнизону, какой-то майор, важно прохаживался вдоль строя и спрашивал уставные обязанности наряда у, как казалось ему, наиболее подозрительных служивых. Меня от греха подальше спрятали во вторую шеренгу, я же устав так и не то, что не читал, я его даже не открывал. Слава богу, пронесло, на меня сей важный чин даже внимания не обратил.

После ужина я заступил в наряд. Отправив азика драить полы в туалетную комнату, я встал на тумбочку дневального. Только-только осмотрелся, как в роту вошёл тот самый чеченец. Вот так встреча. Ни он, ни я никак не ожидали увидеть друг друга так сразу. Злорадно глядя на меня, он прошипел:

– Вот и поговорим сегодня ночью. Наслышан я о твоих «подвигах».

– Я тоже «рад» тебя видеть. Жаль, что не мёртвенького.

Отбой у нас был в десять вечера. Разумно посчитав, что первым стоять выгоднее, спать я сначала отправил азика, а сам до двух ночи остался в наряде. Часа два прошли на удивление спокойно, а потом из спального расположения появился Магомедов.

– Ну что, пойдём в Ленкомнату, борзый?

– Пошли.

Волнение было приличное, я никогда не справился бы с ним, уж слишком здоровый был он, настоящий атлет. Внутренне меня трясло так, что даже мысли путались. Чеченец, заметив это, сказал: