Чтение онлайн

Санчасть. 29 июля – 08 августа. 1988 г.

Я лежу в изоляторе,

Здесь кругом резонаторы,

Если что-то случается,

Тут же врач появляется.

Поместили меня в палату к таким же засранцам, как и я. Там поначалу настороженно ко мне отнеслись, но потом выяснилось, кто я и откуда, и сразу же восстановилась былая доброжелательная атмосфера. Дело в том, что с дизентерией лежали одни москвичи. Почему? Я не знаю, наверное желудки у нас более восприимчивые к такой среде обитания. Больничную форму нам не выдали, мотивируя тем, что мы её только изгадим всю. Так мы и лежали: кто в форме, кто в нижнем белье.

Неизгладимое впечатление на меня произвели пациенты в других палатах, точнее их вид. Абсолютно все были перемазаны зелёнкой.

– Ребята, а чего вы выглядите, как зелёные человечки во время белой горячки? – поинтересовался я у них.

– Это не у тебя белая горячка, а у нашего начмеда.

– Не понял. В смысле?

– Да начмед опять весь спирт выкушал, вот нам раны и места уколов и обрабатывают зелёнкой.

Озадаченный, я отправился в процедурный кабинет. Там как раз Глеб, сделав инъекцию, мазал зелёнкой очередного воина.

– Глебыч, а мне вот интересно, вы дизентерию тоже лечите зелёнкой?

– Нет, для засранцев у нас спецлечение, - порадовал он меня и, накапав в стакан воды ампулу нашатыря, протянул мне.
– Пей.

– Ты охренел что ли? А я не отравлюсь?

– Такова метода. Не спорь. Кстати, у вас ещё лечебное голодание.

– Какое? – ошарашено спросил я.

– Вам есть ничего нельзя. Будете принимать 2 раза в день микстуру из воды и аммиака. Выхода другого нет, а иначе изойдёте кровавым поносом.

В полном смятении я вернулся в палату. Там мне подтвердили всё, что сказал Глеб. Вот это новость. Так я дистрофиком стану. Для язвы моей опять-таки не лучшее решение.

Вечером меня навестил Анатолий Григорьевич. Я его вызвал по местному телефону. Он принёс мне пожрать и конверты с марками. Поболтали с ним о моём дальнейшем плане. Я ему доверял, поэтому рассказал всё как на духу. Я решил написать обо всём домой, чтобы меня и Володьку мама вытащила из этого ада поближе к Москве. Тут мы были не жильцы. Я это понимал всё более отчётливо. Толик был расстроен. Он уговаривал меня потерпеть. Игоря должны демобилизовать в первой партии, в апреле. Директор сразу же меня забирал к себе, сделал бы замом своим, зажил бы круче многих офицеров.

– Толя, я не выдержу столько. Слишком долго ждать ещё. Это же не пару месяцев. Прибьют меня тут раньше, как пить дать, прибьют!

– Серый, а ты сам в бочку не лезь, промолчи, где можно, перетерпи.

– А ночью в казарме ты тоже со мной будешь? То-то. Мне надо отсюда выбираться, пока жив ещё.

– Жаль, прикипел я к тебе уже. Но это твоё решение. А письма я, конечно, брошу в почтовый ящик в городе, не волнуйся.

– Спасибо, тут-то их цензура зарежет сразу. Знаю я этих сволочей.

Расстроенный директор ушёл, а я засел за письма. Пожалев мамины нервы, я описал всё более менее правдиво, опустив только подробности ночных мордобоев.

Еда, принесённая Толей, не пошла нам впрок. Всё где-то через час вышло обратно, да ещё и с тяжкими последствиями. Прав оказался Глеб. Голод - наше лечение и избавление от не самой достойной болезни советского воина.

Утром проводил обход старшина санчасти Дима Шварцман, тоже москвич. Высокий и тучный, он был необычайно подвижен, с суетливо бегающими маленькими глазками. Энергично передвигаясь от койки к койке, поглядывая на больного из-под очков, спрашивал:

– Всё дрищешь, болезный?

Получив утвердительный ответ, он не глядя отводил руку за спину, где в неё вкладывал стакан с микстурой стоявший наготове младший сержант Валера. Протягивая его, приговаривал:

– Выпей, родимый, тебе полегчает.

У меня он вызвал неприятное чувство. Мерзкий тип, хоть и зёма. Всегда у меня вызывали отвращение скользкие людишки.

В обеденное время меня навестили ребята из моего взвода. Смотрели они на меня с завистью, мол, лежит тут прохлаждается, отдыхает от дурдома казарменного. Поголодать бы им и с очка не слезать полдня. Да и скукота тут полная. Телевизора нет, газет нет. Лежишь весь день и болтаешь с пацанами ни о чём.

Вечером опять пришёл директор комбината. Мне посылка пришла от родителей на его адрес. Вот это приятный сюрприз, хоть какое-то развлечение. Пару пачек «Явы» я отдал Толику, остальное выставил на стол: общаг - дело святое. Еду никто не тронул, все помнили о плачевных последствиях. Пришлось раздать больным из других палат и санинструкторам.

Однажды я вышел от безделья в коридор прогуляться и увидел довольно занятную картину. Три незнакомых офицера, держась за пах, подпрыгивали на месте и тоненько повизгивали. Я сразу же побежал к санинструктору Валерке узнать, в чём дело.

Всё оказалось просто и банально. В офицерском городке свирепствовал триппер. Причём не простой, а закалённый к обычным антибиотикам. Ведь контингент в гарнизоне ограниченный, вот вирус и мутировал. Гений Шварцмана придумал коктейль нового антибиотика, основанного на смеси разных лекарств. Эту гремучую смесь через спринцовку вливают в пенис и надо продержаться бедолаге минут десять. Разъедает она всё живое внутри, но эффект достигается после трёх процедур. Как говорил Валера, боль адская, некоторые, особо впечатлительные, даже в обморок падают.

– А от кого тут заражаются? – поинтересовался я.

– Да они и сами в неведении. Тут же тоска зелёная, вот офицеры, вольнонаёмные и местное население скрашивают свой досуг совместным пьянством и развратом. Все уже друг с другом перетрахались. Первоисточник болезни найти не представляется возможным. – Весело заметил Валерка. – Недаром же наш Забайкальский Военный Округ – ЗабВО - называют «забудь вернуться обратно».

– «Забытый богом военный округ», - вспомнил я.

– Вот, ты уже в курсе нашей действительности, - ответил Валерка.

Надо заметить, что в санчасти происходили порой удивительные вещи. Тут были такие пациенты, что просто диву даёшься. Целая палата была выделена под «йог». Так называли тех, кто занимался членовредительством ради того, чтобы их комиссовали. Я их прозвал «шпагоглотатели».

Один из них пытался сожрать карбид, чтобы вызвать признаки язвенной болезни, но только получил сильнейший ожог полости рта и пищевода. Другой надышался сухой заварки для того, чтобы на флюорографии снимки показали признаки туберкулёза. Горемыки с более бедной фантазией глотали гайки, гвозди и прочие, пролезающие в пасть, предметы.