Чтение онлайн

– Ну, овечий хвост, пора отвечать за свои дела.

Тут же последовал удар в лицо такой силы, что искры из глаз посыпались. Оттолкнув его и выскочив из ленкомнаты, я рванул в бытовку, сломя голову. Я вспомнил, что там лежали куски разбитого стекла. Схватив голыми руками самый острый, как штык, кусок, я направился на Магомедова. Страх и злоба были такой силы, что я не чувствовал боли от впившегося стекла мне в ладонь. Оказывается, я со всей дури сжимал стекло, даже кровь капала на пол. Надо отдать долг чеченцу, он не испугался, а раскинув руки в сторону, прорычал:

– Ну давай, иди сюда, бей!

Все блатные собрались посмотреть на нас, но никто не влезал. Молча стояли и наблюдали.

Тут на шум из каптёрки выбежал старшина. Когда он оценил ситуацию, то сразу же мягкой кошачьей походкой подошёл ко мне и начал ласково говорить:

– Серёжа, Серёженька, успокойся, отдай мне стекляшку, ты ручку поранил, кровь льётся, отдай, пожалуйста. Ты меня слышишь? Я старшина твой, Гоча Зоидзе.

Он сделал знак чурбанам и Магомедова увели. Гоча пообещал, что меня никто не тронет в наряде. Я успокоился, расслабился, из меня как воздух выпустили, нехотя разжал пальцы и отдал осколок ему. Напряжение спало, захотелось дико спать. Поэтому я азика поднял на час раньше положенного.

Утро прошло спокойно. Ротного встречал докладом я. Азеру такое не поручишь. Когда капитан ввалился бухой в расположение роты, то опешил, увидев меня:

– О, наглеца припрягли в наряд! Давно пора!

Я, чеканя каждый шаг, направился к нему и, встав за три шага, доложил:

– Товарищ капитан, за время моего дежурства происшествий не случилось. Дневальный по роте военный строитель рядовой Ахмеджанов!

– Да, а с рукой что, почему перевязана кисть?

– Последствия онанизма, товарищ капитан!

– Всё умничаешь. Тьфу на тебя, пройдоха, – сказал «стакан» и направился в канцелярию.

После завтрака надо было за казармой в уличном туалете собрать использованную газету и сжечь. Ну вы понимаете, о чём я. Лисовский отправил туда азика, а я в окно следил за ним. Представляете, это «чмо» руками собирал газеты и руками же утрамбовывал их в металлическом баке. Меня чуть не вырвало, ну совсем нет никакого понятия о брезгливости. Кошмар! Дикарь, он и есть дикарь.

Чуть позже меня вызвал к себе Зоидзе. Зайдя в каптёрку я увидел его возле не заправленной кровати, жестом указывающего на неё, мол, заправь.

– Ты не припух, Гоча, а?! – вытаращил я глаза.

– Я тебе помог ночью, теперь ты мне.

– Да, а не пошёл бы ты куда подальше?!

– Тогда пиши объяснительную, что ты отказался выполнять приказ командира. Тебе влепят три года дисбата.

– Да не вопрос, только я укажу, что именно ты там приказывал.

– У, хитрый какой гадёныш. Где твой напарник?

– Говно чистит в парашнике. Скоро придёт и я направлю его к тебе.

– Не, мне он такой не нужен тут. После параши мою койку заправлять? – ужаснулся старшина.

– Тогда сам, Гоча. Ручками. Руч-ка-ми. А ещё раз такое повторится, так я тебе всё табло разнесу. Ты понял, дитя гор? И хрен ты кому пожалуешься!

Из каптёрки я вышел довольный самим собой. После обеда я с Лисовским играл в шахматы, потом писал письма. Служба прошла спокойно. Азик стоял на тумбочке всё это время, сменял я его только для уборки, и чтобы он сходил покушать. После ужина заступил другой наряд.

Как-то будучи дежурным по батальону, наш «стакан» решил развеять скуку тем, что после ужина мы занимались шагистикой под песню о крейсере «Варяг». Мне это всё очень быстро надоело и я взмолился:

– Товарищ капитан, ну невозможно уже всё это терпеть!

– А что ты предлагаешь?

– А давайте хотя бы репертуар сменим, мы же не во флоте, чего нам петь про «Варяг»?

– Отлично, вот ты и будешь запевалой, Ахмеджанов!

– Я же петь не умею.

– Тут все не Кобзоны. Рота, шагом марш! Ахмеджанов, запевай!

Вот козёл, думаю, ну ты у меня получишь сейчас. Я вспомнил слова песни одной, её пел Высоцкий. Песня, правда, не его, но всё же. И я запел:

Такова уж воровская доля,

В нашей жизни часто так бывает,

Мы на веки расстаёмся с волей,

Но наш брат нигде не унывает!

Тут вся наша рота подхватывает хором последние две строки, при этом ещё сильнее впечатывая сапоги в асфальт. Даже блатные поддержали. У «стакана» челюсть отвисла. Эффект был потрясающий, как от разорвавшейся бомбы. А я продолжал, воодушевлённый поддержкой парней:

Может, жизнь погибель мне готовит,

Солнца луч блеснёт на небе редко,

Дорогая, ведь ворон не ловят,

Только соловьи сидят по клеткам.

Все остальные роты, так же маршировавшие на плацу, в недоумении встали как вкопанные, они молча глазели на нас, не понимая, в чём дело. Из казармы выскочил майор, начальник штаба батальона, весь всклоченный и в расхристанном виде. Подбежав к нам с ошалевшим видом он заговорил:

– Что за херня тут происходит?! Кто мне объяснит?! Кто позволил?!

Перепуганный ротный всё свалил на меня, мол, это моя инициатива.

– А какого хрена ты его поставил запевалой? Ты что не знаешь, что он придурок? От него же весь гарнизон уже шарахается! Капитан, ты в своём уме?!

– Так он сам предложил песню новую, – неумело отбивался «стакан».

Начштаба, глядя на меня с ненавистью, показал мне комбинацию из среднего и указательного пальцев:

– Знаешь, что это такое, Ахмеджанов?!

– Догадываюсь. Что, два наряда вне очереди? – всхлипывая, поинтересовался я.

– Нет, это римская пять! Пять суток ареста!

– Служу Советскому Союзу! – продолжал паясничать я. Фокус заключался в том, что так отвечать надо было на благодарность, поощрение или награждение, а на взыскание надо отвечать, вытянувшись в струнку :

– Есть пять суток ареста!

– Он ещё и издевается! Сгною тут, падлу! Дембеля не увидишь, как своих ушей! – продолжал майор делиться слюной с окружающей средой и стоявшим навытяжку строем.

– Рад стараться, господин майор! – поедая преданными глазами, гаркнул я.