Чтение онлайн

вид, что не слышит, голова низко опущена, козырек надвинут

на самые глаза. Потом отвечает: «Нет!» — таким правдивым

тоном, что я двигаюсь дальше. Делаю несколько шагов и снова

возвращаюсь.

— Ну-ка, погляди на меня, — говорю ему — и узнаю его

глаза. — Отчего же ты не пришел завтракать?

— Да так, забыл...

356

Он смотрит со страхом, он старается вывернуться, он уже

чувствует себя человеком, которому надо чего-то опасаться, от

кого-то прятаться, он уже заранее все готов отрицать, как будто

чует поблизости следователя.

Появляется тетушка Мартино:

— Да врет он все, — кто его бьет! Родители уверены, что он

у нас, а он, изволите видеть, вот уже два дня как шляется.

Хорош, нечего сказать! Нет, видно, не миновать тебе тюрьмы...

Ну, живо, собирайся, пошли в Мерэ. Я ведь думала уже, что

тебя полицейский зацапал.

Ребенок съежился, он словно окаменел.

— Ну, собирайся!

Двое чистеньких мальчиков, буржуазных сынков, розовых,

уже пузатых, пышущих здоровьем и глупостью, пялят свои ду

рацкие глаза на маленького отверженного, на его фуражку с

остатками козырька, на блузу, с рукава которой свисает выхва

ченный треугольником лоскут, на скрученный веревкой шей

ный платок в цветочках, похожих на раздавленных клопов, на

штаны, вымокшие до живота, слишком длинные, болтающиеся

вокруг его ног, словно пустые кишки. Вот он решается и мед

ленно встает. Затем, согнувшись над камнем в позе смиренной,

но в то же время полной затаенного протеста, словно придав¬

ленный тяжестью рока, ни на кого не глядя, не обращая внима

ния на детей, вылупивших на него глаза, какими-то по-змеи-

ному медленными и вместе с тем скованными движениями,

в которых сквозит покорность, лень, привычная нищета, ма¬

ленький бродяга начинает надевать деревянные башмаки по

верх своих жалких опорков. Это огромные башмаки, из тех,

что валяются иногда у обочины дороги где-нибудь возле фермы,

но они налезают с трудом: такие мокрые у него ноги, так про

питались они за день грязью уличных луж и придорожных

колдобин.

— Хочешь хлеба? — спрашиваю я его. — Ел ты что-нибудь?

— Нет.

— Моя мама, — произносит один из маленьких зрителей,

глядя на него с изумлением и как бы почтительным страхом —

так глядят приличные люди на каторжника, — моя мама давала

ему хлеба и говядины.

Маленький горемыка украдкой придвигает к себе свои

пожитки — огромную фуражку, которой он играл, какие-то ста

рые штаны того немыслимого цвета, какой приобретает выбро

шенное тряпье, полинявшее на солнце, побуревшее от грязи,

потом снова выбеленное солнцем. Он молча все свертывает и

357

засовывает под блузу, так что на боку у него сразу образуется

горб. Потом идет, втянув в себя плечи, словно в ожидании

удара, торопливым, но неровным, ковыляющим шагом, припа

дая на одну ногу, словно на ней уже ядро каторжника; он кра

дется вдоль стен и, дойдя до перекрестка, уходит в ночь, вне

запно, словно вор, который чует за собой погоню и боится обер

нуться. Зловещий силуэт: он как будто вырастал, по мере того

как удалялся, в нем виделось мне будущее этого ребенка, —

исправительная тюрьма, суд присяжных, каторга...

Вскоре после того, как он ушел, пришла какая-то женщина

из Мерэ. Оказывается, мачеха в самом деле бьет его.

Все это оставило во мне чувство смутной тоски и тревоги.

Какая мрачная тайна — эти испорченные дети, эти маленькие

висельники, эти преступники в зародыше: не знаешь, чего

здесь больше — врожденных пороков, преступных инстинктов,

злопамятства или же ожесточения, вызванного побоями и ду

шевными ранами, полученными еще в семье. Отверженные со

здания, при виде которых душа погружается в бездну и начи

нает казаться, что их путь ко злу предначертан и предусмотрен

самим господом богом.

13 июля.

Страдание, мука, пытка — вот что такое творчество. Замы

сел, созидание — в этих двух словах заключен для писателя

целый мир мучительных усилий, тоски, отчаяния. Из ничего,

из того жалкого эмбриона, каким является первоначальный

замысел произведения, создать punctum saliens 1 книги, за

ставить зародыш стать жизнью, вытащить из собственной го

ловы одну за другой каждую фразу, характеры героев, интригу,

завязку, весь этот созревший в вас живой мирок — роман, ко

торый теперь словно рвется наружу из вашего лона, — какой

это неимоверный труд!

Мучительное ощущение: в мозгу словно лист белой бумаги,

на котором мысль, еще неясная, с усилием выводит свои кара

кули... Бесконечные приступы уныния, мрачной усталости,

отвращения к себе, стыда за собственное бессилие перед этим

«что-то», которым вы не в силах овладеть. Без устали шарите

вы в своем мозгу — в голове звенит, как в пустом котле.

Краска стыда заливает лицо, словно у посрамленного евнуха.

Вы ощупываете себя — и натыкаетесь на нечто безжизненное:

это ваше воображение. И вы говорите себе, что ничего не в си-

1 Здесь: первичное образование сердца ( лат. ) .

358

лах больше создать, что никогда уже ничего не создадите. Вы

чувствуете себя пустым.

А между тем замысел где-то рядом — влекущий и неулови

мый, подобный прекрасной, но жестокой фее, манящей вас из