Чтение онлайн

когда не допускал мысли, что он может написать что-либо по

добное. Прочесть все существующие феерии — и написать са

мую вульгарную из всех!

Вместе с ним здесь живет племянница, дочь той покойной

сестры, чей бюст стоит в его кабинете, а также его мать, жен

щина, которая родилась в 1793 году, но до сих пор сохраняет

живость тех времен и величавость былой красавицы, сквозя

щую в ее старческих чертах.

Внутри дом довольно строгий, очень буржуазный и немного

439

тесный. Огонь в каминах скудный, коврами застланы только

плиточные полы. В пище — нормандская экономия, распростра

няющаяся и на обычно широкое в провинции гостеприимство.

Сервировка — вся серебряная, но становится немного не по

себе, когда подумаешь, что находишься в доме хирурга и что

суповая миска — это, может быть, гонорар за ампутацию ноги,

а серебряные блюда — за удаление груди.

Эта оговорка относится скорее к обычаям края, а не к дому,

где царит дружеское, радушное и открытое гостеприимство.

Бедная девочка, которой не очень-то весело живется в

обществе работяги-дяди и старушки-бабушки, мила в обраще

нии, у нее хорошенькие голубые глазки, она делает хорошень

кую гримаску сожаления, когда в семь часов Флобер говорит

матери: «Покойной ночи, моя старушка», — и та уводит девочку

в спальню, так как скоро уже пора спать.

1 ноября.

Мы весь день никуда не выходили. Флоберу это нравится.

Он терпеть не может двигаться, его мать вынуждена бывает

чуть ли не насильно выпроваживать его в сад хотя бы нена

долго. Она рассказывала нам, что часто, возвратившись из по

ездки в Руан, находила его все на том же месте, в той же позе

и почти пугалась его неподвижности. Совсем не трогается с

места, живет своим писанием, не покидает кабинета. Никаких

прогулок, ни верхом, ни в лодке.

Целый день без отдыха читал он нам громовым голосом, с

раскатами, как в бульварном театре, свой первый роман *,

написанный еще в детстве, в четвертом классе; на обложке

только такое заглавие: «Фрагменты в некоем стиле». Сюжет ро

мана — юноша теряет невинность с идеальной девкой. Этот мо

лодой человек во многом схож с самим Флобером: надежды, за

просы, меланхолия, мизантропия, ненависть к массам. Если не

считать совершенно неудачного диалога, роман поразительно

сильный для того возраста, в каком был автор. Уже там в не

которых подробностях пейзажа проглядывает тонкая, очарова

тельная наблюдательность, свойственная «Госпоже Бовари».

Начало романа, передающее осеннюю грусть, — достойно того,

чтобы автор подписался под ним и сейчас. Словом, все очень

крепко, несмотря на несовершенства.

Чтобы отдохнуть, он перед обедом начал рыться в своем

хламе, костюмах, сувенирах, привезенных из путешествий, с

радостью переворошил весь этот восточный маскарад, нарядил

440

нас и нарядился сам. Он великолепен в своем тарбуше *, полу

чается прекрасный турок — красивая дородность, румяное

лицо, свисающие усы. В конце концов он со вздохом извлек

свои старые кожаные штаны, в которых свершил столько путе

шествий, и посмотрел на них с умилением — так змея смотрела

бы на свою старую кожу.

Отыскивая роман, нашел мешанину каких-то листков и чи

тает их нам сегодня вечером.

Вот, со всеми подробностями, собственноручно написанное

признание педераста Шолле, который из ревности убил своего

любовника и был гильотинирован в Гавре.

Вот письмо одной девки, где во всей гнусности изображены

ее утехи с гостем.

Вот страшное и мрачное письмо одного несчастного, кото

рый трех лет от роду стал горбатым спереди и сзади; потом на

чались сильные лишаи, шарлатаны обожгли его царской водкой

и шпанскими мушками; потом он стал хромать, потом сде

лался безногим калекой. Рассказ без жалоб, и от этого еще бо

лее страшный — рассказ мученика судьбы; этот клочок бу

маги — еще одно, и притом самое сильное, какое я только встре

чал, опровержение промысла божьего и божьего милосердия.

Опьяняясь всей этой обнаженной правдой, всей глубиной

этих бездн подлинной жизни, мы думаем: «Философы и мо

ралисты могли бы сделать прекрасную публикацию, собрав по

добные материалы под общим заглавием: «Секретные архивы

человечества»!»

Мы вышли, самое большее на минутку, подышать воздухом

и прошлись по саду, в двух шагах от дома. Ночью пейзаж вы

глядел каким-то встрепанным.

2 ноября.

Мы попросили Флобера прочесть нам что-нибудь из его

путевых заметок *. Он начинает читать, и по мере того как он

развертывает перед нами картину утомительных форсирован

ных маршей, когда он по восемнадцати часов не сходил с коня,

целыми днями не видал воды, когда по ночам его одолевали

насекомые, — развертывает картину беспрерывных трудностей,

еще более тяжких, чем опасности, подстерегавшие его днем,

сверх всего — ужас перед сифилисом и тяжелой дизентерией,

какая бывает от лечения ртутью, — я задаюсь вопросом, не

проявилось ли тщеславие и позерство в этом путешествии, кото

рое он задумал, проделал и завершил, чтобы потом рассказы

вать о нем и похваляться им перед руанскими обывателями?

441

Его заметки, написанные с мастерством опытного худож

ника, похожи на цветные эскизы, но надо прямо сказать, что,

несмотря на невероятную добросовестность, на стремление пе