Чтение онлайн

карьеры, которую они в состоянии обеспечить женщине, и в

то же время они прикованы к старухе, которая изливает на

них отчаяние своих сорока лет, заставляет подчиняться уни

зительным предписаниям и уходить, когда приходят ее любов

ники. < . . . >

2 июля.

Я нахожусь на империале омнибуса, рядом с канализацион

ным рабочим. Он рассказывает кучеру, как опасна их профес

сия, сколько их погибает за год, тонет в канализационных тру

бах во время грозы, как тела находят у Ботанического сада,

куда их выносит водою. Он сам однажды провисел на руках

два часа. Сколько таких людей безвестно гибнет где-то там, в

низах общества!

1 Уходят ( лат. ) .

425

Понедельник, 6 июля.

У Маньи.

Сент-Бев подал в отставку как член Комиссии академиче

ского Словаря, то есть отказался от тысячи двухсот франков

в год, ради того, чтоб опубликовать свою сегодняшнюю статью о

Литтре. Он бывает страстным в своей ненависти.

Нынче вечером он очень горячо настаивает на том, чтобы

на улицах было поменьше полицейских, опекающих нравствен

ность, он так громко восстает против произвола, существую

щего при регистрации проституток, как будто говорит pro domo

sua 1. Он требует, чтобы кто-нибудь из почтенных мужчин под

нялся на трибуну Законодательного корпуса и защитил прости

туток, оказал бы им поддержку: тогда господин Тьер и все

остальные ничего не могли бы возразить. < . . . >

12 июля.

Читаю «Путешествие в Индию» * Салтыкова, и меня охваты

вает такая потребность в экзотике, что я бегу купить себе

ананас!

13 июля.

Звонят. Посыльный приносит письмо Сент-Бева. Он нездо

ров и просит нас прийти к нему поговорить по поводу его статьи

о Гаварни.

После нескольких слов о биографии Гаварни переходим к

литографиям, к рисункам. Велико же наше изумление, когда

мы видим, что Сент-Бев читает подписи под рисунками про

тивно их смыслу, калечит их, ничего в них не понимает, прояв

ляет невежество в отношении парижских словечек. Он спраши

вает нас, что такое план, мы объясняем ему это, упоминаем о

тетушке, но и это слово ему так же незнакомо, как слово гвоздь *.

В самом рисунке он ничего не видит, ничего не замечает,

не схватывает содержания нарисованной сцены, из диалога в

подписи не понимает, кто же именно говорит. Он доходит до

того, что тень одного из персонажей принимает за персонаж и

со смешным и сердитым упрямством утверждает, что видит

трех действующих лиц.

Ему нужны всякие пояснения, он их впитывает, записывает.

Он цепляется за каждое оброненное нами слово, чертит каран

дашом заметки на листке бумаги и строит на нем свою статью

1 О своем личном деле ( лат. ) .

426

при помощи нескольких точек опоры, набрасывает ее план в

виде какой-то сороконожки. Он осведомляется о других худож-

никах-бытописателях. Мы говорим ему: «Авраам Босс!»

— Какой это эпохи?

— Фрейдеберг.

— Как вы сказали?

— Фрейдеберг.

— Как это пишется?

И так все. Он ловит, схватывает, проглатывает наспех, хва

тает на лету ваши идеи, ваши слова, ваши знания, ничего не

понимая и не усваивая всего этого. Мы испуганы и сконфужены

глубиной невежества, скрытого в недрах этого человека: он

ничего не понимает, обо всем осведомляется, все высасывает

из разговоров, мастерит статьи в направлении нужном жур

налу, спасается тем, что пользуется услугами специалистов,

друзей, близких.

Послали за экипажем для нас, мы ожидаем в гостиной, она

выходит в унылый садик Сент-Бева — садик трапписта. На

столе бюст принцессы работы Карпо — гипс, покрытый стеа

рином, — сочная и полная движения скульптура в стиле Гу-

дона.

Говорит нам о тех, кто его окружает: что ему нужны все

эти домочадцы, что оживление за обеденным столом рассеивает

одиночество, которым он слишком много пользовался в свое

время, так что теперь оно внушает ему ужас. Говорит о грусти

одиночества, о грусти его воскресных вечеров в былое время:

«Я знал много женщин из общества, но что им было до моих

воскресных вечеров?»

15 июля.

< . . . > Взор женщины, эта способность все сказать без

слов, — какая тайна! Когда-нибудь написать об этом две-три

страницы. < . . . >

В поезде, в уголке нашего вагона, сидит старик, у него офи

церская розетка Почетного легиона, красивая голова старого

военного. На шляпе — траурный креп. Он печален, той острой,

поглощающей всего человека печалью, которая бывает после

похорон близкого существа. Это чувствуется, в такой скорби

есть что-то вроде электрического заряда. Мы спрашиваем, не

беспокоит ли его табачный дым. Сначала он ничего не слышит,

потом, услышав нас, делает жест, говорящий о полном безраз

личии, точно ему все — все равно и он ничего не чувствует. Мы

427

видим, что он глотает слезы, видим, как нервно дрожат от горя

его руки.

В Батиньоле он сходит, поднимается с трудом, резким уси

лием. Весь день преследовала меня тень этой старческой скорби.

И от всего того, что мы видели, мы сами стали печальны. Нас

охватило возмущение против бога, который создал и смерть, и

страдания живых людей; возмущение против бога, который злее