Чтение онлайн

редать все как можно более тщательно, недостает чего-то неуло

вимого, что составляет душу вещей и что художник Фромантен

так хорошо прочувствовал в своей «Сахаре».

Весь день Флобер читал нам эти заметки; весь вечер об этом

говорил. И к концу дня, проведенного взаперти, мы испыты

вали утомление от всех стран, которые мысленно посетили

вместе с Флобером, и от всех описанных им пейзажей. Лишь

несколько раз он делал маленький перерыв, чтобы выкурить

трубку, — курит он быстро, — но и то не переставал говорить о

литературе, пытаясь иногда кривить душой, идти наперекор

своему темпераменту, утверждая, что надо быть приверженным

вечному искусству, что специализация мешает этой вечности,

что из специального и локального нельзя создать чистой кра

соты. Когда же мы спрашиваем, что он подразумевает под кра

сотой, он отвечает: «Это то, что смутно волнует меня!»

Впрочем, у него на все имеется своя точка зрения, которая

не может быть искренней, имеются мнения напоказ, полные

утонченного шика, и парадоксальной скромности, полные вос

торгов, явно чрезмерных, перед ориентализмом Байрона или

художественной силой гетевского «Избирательного сродства».

Бьет полночь. Флобер только что закончил рассказ о своем

возвращении через Грецию. Он не хочет еще отпускать нас,

ему хочется еще говорить, еще читать; в этот час, по его сло

вам, он только начинает просыпаться, и если бы мы не хотели

спать, он лег бы не раньше шести утра. Вчера Флобер сказал

мне: «С двадцати до двадцати четырех лет я не знал женщины,

потому что дал себе слово, что не буду ее знать». Вот в чем

проявляется сущность и натура человека. Тот, кто сам себе

предписывает воздержание, не способен действовать импуль

сивно, он говорит, живет, думает не по естественным побужде

ниям, он сам себя лепит и формирует, сообразуясь со своим

тщеславием, своей внутренней гордостью, со своими тайными

теориями, со своей оглядкой на людской суд. < . . . >

По поводу «Капитана Фракасса» *. Ничто так не коробит

в книге, как контрасты между реальностью предметов и ро

мантической условностью, фальшью персонажей. Все, что ма

териально, — все обстоятельно описывается, живет, существует.

Остальное же: диалоги, типы, интрига — все условно. Стену вы

видите и видите на ней тень героя, а сам герой ускользает,

442

стушевывается, превращается в фальшивую и неопределенную

фигуру. Громадный недостаток этого жанра в слишком густо

положенных красках, — пейзажем, домом, жилищем, костюмом

заслоняется сам человек, платьем — его типические черты, те

лом — его душа.

Понедельник, 9 ноября.

Обед у Маньи. Готье развивает свою собственную теорию:

человек не должен показывать, что чем-то затронут, — это по

зорно и унизительно; не следует проявлять никакой чувстви

тельности, особенно в любви, — чувствительность в литературе

и искусстве есть нечто второсортное. В таком парадоксе, мне

кажется, звучит некоторая личная заинтересованность его ав

тора, желание оправдать перед самим собою отсутствие в его

книгах всякого сердечного чувства... < . . . >

23 ноября.

Мы едем к Мишле, с которым еще никогда не встречались,

поблагодарить его за очень лестный отзыв о нас в его «Регент

стве».

Это на Западной улице, у Люксембургского сада; большой

дом мещанского вида, почти как дом для рабочих. На четвертом

этаже одностворчатая дверца, как в каморках мелочных торгов

цев. Нам открывает служанка, докладывает о нас, и мы сразу

входим в маленький кабинет.

Уже стемнело. Лампа под абажуром позволяет различить

сборную обстановку: мебель красного дерева, несколько значи

тельных художественных вещей и зеркала в резных рамах. Все

погружено в тень и похоже на домашнее убранство какого-ни

будь буржуа, завсегдатая аукционов. Около бюро, на котором

стоит лампа, сидит на стуле спиною к окну жена Мишле, жен

щина неопределенного возраста, с довольно свежим лицом; она

держится прямо, в немного застывшей позе, совсем как бух

галтерша протестантской книжной лавки. Мишле сидит по

средине зеленого бархатного дивана, весь обложенный подуш

ками ручной вышивки.

Он похож на свою же историю: все нижние части на свету,

все верхние — в тени. Лицо — только тень, вокруг которой бе

леют волосы и из которой исходит голос... профессорский,

звучный голос, рокочущий и певучий, который, если можно так

выразиться, красуется, то поднимается, то опускается и создает

как бы непрерывное торжественное воркование.

443

Он «восхищается» нашим этюдом о Ватто; говорит об ин

тересной отрасли истории, которая еще не написана, — истории

французской меблировки. И с живыми поэтическими подроб

ностями рисует он жилище XVI века в итальянском стиле, с

широкими лестницами посредине дворца; потом — большие ан

филады, ставшие возможными после исчезновения внутрен

них лестниц и введенные в особняке Рамбулье; жилища в не

удобном и варварском стиле Людовика XIV, чудесные апарта

менты откупщиков, по поводу которых Мишле задает себе

вопрос, что породило этот стиль — деньги ли откупщиков, ход

ли времени или же вкус рабочих; наконец, современную квар

тиру, которая даже в самых богатых домах кажется суровой,

пустой, нежилой.

Он продолжает: «Вот вы, господа, — вы наблюдатели. Напи