Чтение онлайн

Флобера в книгу Бессмертия. Комитет по подписке уполномо

чил меня преподнести это произведение искусства в дар городу

Руану, и я передаю его в руки господина мэра».

Странное дело, пока я произносил все это, голос мой ни разу

не сорвался, несмотря даже на неистовые порывы ветра, кото

рые приклеивали к телу шубу, трепали и рвали перед носом

листки моей речи. А ведь тот, кто хочет ораторствовать здесь

под открытым небом, должен кричать во всю силу легких. Но

волнение, сегодня не сжимавшее мне горло, переместилось в

ноги, я испытывал дрожь в коленях и, из страха упасть, все

время переминался, перенося тяжесть тела с одной ноги на

другую.

После меня весьма тактичную речь произнес рыжий мэр.

Мэра сменил академик из Руанской академии, его выступление

было раз в двадцать пять длиннее моего и заполнено штампами,

общими фразами, избитыми выражениями, всеми возможными

пошлостями в духе аптекаря Омэ: за это выступление Флобер

высечет его в день воскресения из мертвых.

А теперь будем откровенны: памятник Шапю — хорошень

кий цукатный барельеф, где у Истины такой вид, будто она от

правляет естественную надобность в свой колодец.

В конце завтрака у мэра Золя, поглаживая мои руки, стал

мягко уговаривать меня помириться с Сеаром; * и я, подумав о

том, насколько эта ссора стесняет Доде — и отца и сына — и

как глупо выглядит со стороны, когда в кругу друзей мы бы

чимся друг на друга, я ответил, что готов помириться. И сразу

после окончания церемонии Сеар пришел поздравить меня, и

мы обнялись перед портретом Флобера, словно его тень посред

ничала при нашем сближении.

Торжества закончились в половине четвертого; к этому вре

мени дождь усилился, а ветер превратился в ураган. Утром, в

поезде, Мопассан всю дорогу тешил нас обещанием «ленча», но

наш уважаемый нормандский коллега запропал у какого-то род-

507

ственника, и никакой «ленч» не состоялся. Пришлось сделать

привал вместе с Мирбо в кофейне и пить грог — так убили два

с половиной часа в ожидании обеда. А Бауэр, приехавший на

день раньше посмотреть спектакль «Саламбо» *, рассказал, что

директор проявил трогательное внимание к театральным кри

тикам: отправил в конверте каждому из них ключи от закулис

ного помещения, предварительно наказав своим хористкам быть

предельно любезными с представителями парижской прессы, —

так что в результате, когда пришло время приступить к еде,

Бауэр покинул нас, чтоб пообедать наедине с одной из этих

крошек, приглашенной им накануне.

Наконец — слава богу! — пробило шесть, и мы уселись за

стол в заведении Менеше; обед так себе, как всегда, местное

дежурное блюдо — знаменитая руанская утка, к которой я от

ношусь весьма сдержанно.

Но обед забавен беспорядочным разговором, перескакива

ющим с будущего захвата мира китайской расой на излечение

чахотки по методу доктора Коха, с путешественника Бонвало

на руанского библиотекаря Пиншенона, дрожащего, как бы его

целомудренные земляки не узнали, что именно он исполнял

когда-то роль золотаря в публичном доме — в непристойной

пьеске Мопассана «Лепесток розы», разыгранной в ателье

Беккера; от вопроса об удушении уток — естественный переход

к удушьям астматиков, чей почерк распознается по усеивающим

бумагу точечкам, которые образуются во время приступов,

когда перо выпадает из руки. Беседа идет вкривь и вкось, ее

вдохновенно поддерживают молодой редактор газеты «Новел

лист» *, автор идущей в Свободном театре пьесы «Семья худож

ника» — человек смышленый, живой и шустрый, как котенок, и

нотариус-философ, автор «Завещания современного человека»,

чье бледное лицо приобретает при газовом свете странную бе

лизну мела.

В 8 часов 40 минут — отбываем курьерским в Париж.

Суббота, 29 ноября.

< . . . > Сегодня вечером, в десять часов, у Антуана, на улице

Бланш, состоится чтение моей «Девки Элизы». Ажальбер чи

тает с чувством, и присутствующая здесь актерская братия

взволнована. Сам Антуан будет играть в пьесе адвоката, мо

лодой, весьма талантливый актер Жанвье — благочестивого сол-

508

датика, а некая венгерка *, недавно приехавшая в Париж и до

сих пор игравшая только в пьесах Шекспира, — проститутку

Элизу.

Среда, 3 декабря.

Не знаю, как это получается, что беспокойная мысль лите

ратора всегда, всегда находит пищу для своей деятельности,

так что если б писатель жил целых сто лет, сохраняя работо

способность, то и тогда он бы вечно торопился, задыхаясь от

работы.

Понедельник, 8 декабря.

Утром был сильно удивлен. Вчера я говорил Доде: «Все, кто

посещал обеды у Маньи, говорят между собой, что Гонкур сте¬

нографически точно воспроизвел высказывания Ренана, но я

убежден, что если бы обратился к этим людям, то они в один

голос заявили бы, что Ренан не произнес ни слова из приписан

ных мною ему высказываний». И вот из напечатанного сегодня

утром интервью с Бертело, близким другом Ренана, для тех, кто

умеет читать между строк, явствует, что Бертело совсем не под

держивает обвинений в клевете, которые мне адресует его друг.

Наконец, читаю в «Фигаро» — я всегда готов к гнусному ве

роломству этой газеты — статью Маньяра, в которой он, сни

сходительно поругивая мои «разглашения», говорит, что «Днев