Чтение онлайн

ский манер, где стояли два маленьких Храма любви; с огоро

дом, по-итальянски окаймленным лозами виноградника, бди

тельно охранявшимся старым садовником Жерменом, который

прохаживался по вашей спине граблями, если ловил вас на во

ровстве винограда; с маленьким парком, переходившим в тени

стый зеленый лес, где были похоронены отец и мать моей те

тушки, и с целым лабиринтом различных служб и конюшен:

в одной из них обитала семейная достопримечательность — чу

дак, поглощенный изобретением трехколесного экипажа, кото

рый должен был в один прекрасный день покатиться сам собой.

Но любимым моим местом в этом доме был разрушенный

театральный зал, превращенный в кладовую, где хранились са

довые инструменты, зал с провалившимися местами для зрите

лей, как в древних цирках Италии, расположенных под откры

тым небом; устроившись на обломках камней и устремив взгляд

в черную дыру сцены, я часами просиживал там и смотрел

пьесы, которые разыгрывались в моем воображении.

В этом бывшем княжеском имении три невестки — моя те

тушка, жена ее брата, мать нынешнего посла в Ватикане, и моя

мать — жили вместе все лето.

Там тетушка, всегда снисходительная к ребенку, к маль

чишке, если находила в нем живой ум, позволяла мне проводить

с ней большую часть дня, давая мне всякие мелкие поручения:

велела мне сопровождать ее в сад, нести корзину, куда она укла

дывала цветы, собственноручно выбранные для ваз ее гостиной,

забавлялась моими бесконечными «почему?» и порой оказывала

мне честь, давая на них серьезные ответы. Я держался немного

позади нее, как будто охваченный чувством религиозного по

клонения этой женщине, которая казалась мне существом ка-

544

Ж. Гюисманс.

Портрет работы Форена

А. Франс.

Рисунок Стенлейна

Малларме.

Портрет работы Э. Мане

«Надежда». Картина Пювис де Шаванна

кого-то иного порядка, чем остальные женщины нашей семьи,

и которая своей осанкой, манерой говорить, обращением, выра

жением лица, ласковой улыбкой, завоевывала надо мной такую

власть, как никто, никто другой.

Случалось, что я совершал какой-нибудь проступок, и моя

мать, не в силах ничего со мной поделать, поручала тетушке

пожурить меня; а та всего лишь несколькими надменно-прене-

брежительными словами, никогда не вызывавшими во мне ин

стинктивного протеста, как бывает у набедокурившего маль

чишки, приводила меня в такое смущение, что я испытывал на

стоящий стыд за свою шалость.

Впрочем, чтобы лучше понять эту женщину и, повторяю, то

влияние, которое она оказывала на меня, — вот описание одного

из воскресных дней в Менильмонтане, которое я дал в «Доме

художника».

«К двум часам дня три женщины в светлых муслиновых

платьях, в прюнелевых туфельках с лентами, охватывающими

лодыжку, как на рисунках Гаварни из журнала «Мода», спуска

лись вниз по дороге, направляясь в сторону Парижа. Прелест

ное трио эти женщины: тетушка со своим смуглым лицом, све

тящимся душевной красотой; ее невестка — белокурая креолка

с лазоревыми глазами, бело-розовой кожей и ленивой томно

стью во всем теле; моя мать, с таким нежным лицом и малень

кими ножками.

Они доходили до бульвара Бомарше и до Сент-Антуанского

предместья. В эти годы моя тетушка была одной из четырех-

пяти жительниц Парижа, влюбленных в старину, в красоту

прошлых веков — венецианский хрусталь, статуэтки из слоно

вой кости, мебель с инкрустацией, генуэзский бархат, алансон-

ские кружева, саксонский фарфор. Мы приходили в антиквар

ную лавку в тот час, когда хозяин собирался пойти пообедать

в какой-нибудь закусочной близ Венсенского леса, и ставни были

уже закрыты, а дневной свет, пробиваясь сквозь полуоткрытую

Дверь, терялся во тьме среди нагроможденных драгоценных

вещей. И в этом полумраке, в смутном и пыльном хаосе, три

прелестные женщины вели лихорадочные торопливые рас

копки, шурша, как суетливые мышки в куче обломков; они за

бирались в самые темные закоулки, немного опасаясь запач

кать свои свежие перчатки, и кокетливым движением, кончи

ком ноги, обутой в прюнелевую туфельку, слегка подталкивали

к свету куски позолоченной бронзы или деревянные фигурки,

сваленные в груду наземь у стены.

И всегда в завершение этих поисков — какая-нибудь удачная

35

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

545

находка, которая вручалась мне, и я нес ее, словно святые

дары, устремив глаза на носки башмаков, осторожно ступая,

чтобы не упасть. Полные первой пылкой радости от совершен

ной покупки, мы возвращались домой, и даже по спинам этих

трех женщин можно было судить, как они счастливы; время от

времени тетушка поворачивала ко мне голову и, улыбаясь, го

ворила: «Смотри, Эдмон, не разбей!»

Именно эти воскресные дни сделали меня страстным кол

лекционером безделушек, каким я был, каков есть и каким

останусь на всю жизнь».

Но не только влечением к искусству — великому и ма

лому — обязан я своей тетушке; это она привила мне вкус к

литературе. Она была женщиной трезвого ума, вскормленного,

как я уже говорил, чтением первоклассных авторов; ее речи,

произносимые милым женственным голосом, — речи философа