Чтение онлайн

–  Ты что, на диете?

–  Только сегодня. А еще вчера маринованную капусту жрал тарелками.

Гордиенко достал револьвер "Вальтер", вот, мол, мировой.

–  Пустой? - спросил Володя.

–  Пустой!

–  Тогда спрячь. Убивают всегда из пустых.

Зашел разговор об охоте. Оказывается Гордиенко накануне вечером ходил у себя в Щелково на охоту. Стрелял несколько раз, два вальдшнепа почти упали, но неизвестно где.

Кончили обедать. Они поехали в ГАМС.

26-го они попробовали улететь. Не вышло. Начал моросить дождь. Туман. Потом ливень. И трасса оказалась вся не в порядке. На старт приезжал Ворошилов. Уехали все недовольные.

Днем 26-го они приняли газетчиков. Оттуда мы с Кокки поехали на телеграф. Осматривали. Гордиенко тут же на ключе попробовал работать с радистом, который его будет слушать в полете. Оба остались довольны.

28-го они улетели. Днем я позвонил Валентине Андреевне. "Вовка спит". Ну все ясно. На старте встретил часа в 3 ночи Гордиенко.

–  Ну как, летим? - спросил он меня.

–  Тебе лучше знать.

–  Еще не знаю.

Поехали на дорожку. Раздался крик:

–  Лазарь!!

Машина. Около нее Володя и Валентина Андреевна. Он натягивает комбинезон.

–  Газеты привез?

–  Да, полсотни.

–  Молодец! Свежие?

–  За последние дни.

–  Портачи! Турки!

–  Да мы же номер держим!

–  А, тогда понятно...

Погрузили.

Описание старта у меня сделано. Володя был очень оживлен, весел. Я предложил ему колу. Рассмеялся.

–  Моим же добром меня же угощаешь!

–  Берешь?

–  Ну еще бы!

Попрощались. Улетели.

Сразу со старта - в редакцию. Написал отчет. Ждем с выходом. Приходит первая радиограмма, вторая. Я позвонил в штаб. Позвал Ильюшина. Он приехал в редакцию. Было часов 7 утра. Сидим, разговариваем.

Звонок. Лубович из штаба.

–  Лазарь, приезжай сюда.

–  Что случилось?

–  Приезжайте!

Я к Сергею.

–  Едем в штаб. С самолетом что-то случилось.

Он побледнел.

–  Что?!

–  Не знаю.

Камнем помчались вниз. В машину. Всю дорогу волновались, предполагали, что может быть. Сергей нервничал, доставал линейку, считал.

В штабе показали радиограмму: "течь в переднем баке". Вот так фунт!

Через час все выяснилось: ошибка. Отказал автопилот и это его масло. Вздохнули легче.

На следующий день маялись с посадкой. Сначала шли разные слухи. "Летит над Бостоном". "Обгоняет сопровождающие самолеты". А потом - ничего. Начали беспокоиться. Меня наши ребята опять вызвали в штаб. Им ничего не говорят. Истерично звонят жены. Часто звонит Поскребышев.

В 3 часа ночи с минутами Гордиенко, наконец, передал две радиограммы. Обе одинакового содержания: "иду посадку юге Гудзонова залива". Вот так фунт! Как они там оказались?! Заблудились? Ушли от непогоды? Почему туда?

Картина выяснилась лишь в 8 часов утра. Газету держали до 10 утра.

1 мая был на параде. Накануне поехал в МК за билетом. У окошка встретил Серова: он получал билеты для матери.

–  Здорово. Напиши нам о Кокки.

–  Чего ж писать, если так кончилось. Что там у них?

–  Штурман, по-моему.

–  Может быть. Я представляю себе состояние Кокки. Рвет и мечет, наверное. На параде будешь?

–  Буду.

–  Смотри, как я пойду. Поведу пятерку, потом семерку.

–  Фигурять будешь?

–  Нет, строем. Фигурять не разрешили.

И вот, второго мая разбился! Обстановка рисуется так. В Рязани проводился сбор инспекторов округа. Осипенко - инспектор. Серов - начальник главной летной инспекции ВВС. Вывозил ее на "УТИ-4" (двухместный истребитель с двойным управлением). Провез ее под колпаком. Потом сам сел под колпак и повел машину. А вот на высоте примерно 500 метров (по словам колхозников) самолет свалился в штопор. Что у них случилось - неизвестно. Толи он понадеялся, что она открыта и вывезет машину, то ли она считала, что раз он ведет самолет - он и выведет. Но какие-то доли секунды упустили. И было поздно. Самолет вмазал в землю. Исковеркались так, что даже выставить нельзя было: пришлось сразу сжигать.

Нам много пришлось поработать. Узнали мы об этом часов в 10 вечера. Пока решили готовиться - была полночь. А давать - две полосы. Позвонил я в два ночи Гризодубовой.

–  Ах, я так разбита, убита, измучена. Напишите там что-нибудь, соберите старые воспоминания.

–  Нет, так нельзя. Вы должны как командир самолета выступить. И обязательно сегодня.

–  Ну ладно, - устало и нехотя.

Но продиктовала охотно. Смеялась, шутила. Богорад вернулся от нее обалдевший от удивления.

На следующий день были у меня Супрун и Стефановский. Оба в штатском. Супрун диктовал, Стефановский писал о Серове. Сидел за столом огромный, широкий.

–  Экий ты здоровяк!

Смеется. Поговорили. Вспомнили старые полеты, планерные буксиры, как он за Преманом забрался на 1000. Оживился.

–  У меня полный расчет был сделан на перелет на планере через Черное море. Не пустили.

Поговорили о планах. Они разрабатывают план полета с доливкой в воздухе.

–  Идея Евсеева?

–  И моя, - Супрун.

Я похвалил Супруна, замечательно прошедшего на параде 1 мая на новой машине - втором экземпляре Чкаловской.

–  Ничего машина, - скромно заметил Супрун. - Только знаешь, она в воздухе всего третий раз. Лечу над площадью - у нее заклепки полетели. Я чувствую, что еще немножко скорости прибавить - начнется деформация обшивки. Начал уже на реку посматривать. Ничего, дошел до аэродрома.

–  А что так?

–  Новая машина. Недоделок много. Через полтора месяца я на ней что хочешь вытворять буду, а сейчас...

–  Это на новых машинах постоянная история, - вмешался Стефановский. Вот я тоже летел на параде на новой двухмоторной машине. А до этого, во время подготовки к параду, три раза на ней вынужденно садился.

Он помолчал и, усмехаясь, заметил:

–  Летчик играет со смертью, как развратник с триппером.

Посмеялись, я повел их сниматься.

–  Зачем? Мы же в штатском.

–  Вы нам во всяком виде нужны. Мало ли что...

Хохочут.

–  Не выйдет с нами!

Зашел главный конструктор ЦАГИ инженер Бисноват. Ребята завели с ним ярый спор о какой-то новой машине. Они ему доказывали, что центровка должна быть не больше 24% при условии, что капотажный момент должен быть такой-то. А дальше такая специальная дискуссия, что я ничего не понял. Вот так летчики-практики!