Чтение онлайн

— Алеша, да ну что ты в самом деле? — услыхала она шепот Гаршина.

Полозов сердито отвернулся от Гаршина и вдруг, не попросив слова, громко и отчетливо заявил, что новый срок выпуска первой турбины — нереальный срок, очко­втирательство, и откладывать ради него важнейшие де­ла безответственно и гибельно для цеха.

— Перед кем мы в прятки играем? — крикнул он. — Вы же сами знаете, Георгий Семенович, что срок нереа­лен, вы сами в него не верите!

Не обращая внимания на ропот, поднявшийся вокруг, он начал по срокам обработки различных деталей дока­зывать, что новый график невыполним.

Аня опустила голову. Ей было стыдно за Алексея, стыдно и страшно. Понимает ли он, что говорит? И чего он добивается?

Она не могла не признать правоты Любимова, когда тот, досадливо морщась, отчитывал Полозова, обвиняя его в попытке дезорганизовать работу совещания и вну­шить недоверие к приказу директора. После чересчур резкого выступления Полозова благоразумная сдержан­ность Любимова подкупала и убеждала лучше слов. Нельзя было не согласиться и с Ефимом Кузьмичом.

— Нам мобилизоваться надо, — сказал он с обидой и огорчением, — а товарищ Полозов пытается разору­жить нас. Что же ты, Алексей Алексеевич, не понима­ешь, что ли?..

— Я понимаю одно, — негромко ответил Алексей, — что так мы провалим обязательство, данное краснозна­менцам. А иначе могли бы выполнить.

Аня ушла растревоженной, со смутным ощущением какой-то вины, хотя она и не произнесла на совещании ни слова.

С трудом дождавшись гудка, Алексей Полозов под­черкнуто тщательно вымылся, переоделся и, независимо подняв голову, пошел к выходу. Никто не заметил этой демонстрации, но сам Алексей получил от нее горькое удовлетворение.

За воротами цеха его встретил ветер с моря. Ветер был кстати: его упругие и влажные струи как бы обмы­ли лицо, снимая усталость. Но дурное настроение от этого не улучшилось.

На площади перед заводоуправлением Алексей оста­новился, раздумывая, не зайти ли к Диденко. Пожалуй, давно следовало поговорить с ним начистоту. Плохо то, что сегодня невольно получится жалоба — побили, вот и побежал выдумывать «принципиальные разногласия». Да и сумеет ли он рассказать все как есть? Вот ведь сегодня... ну, Любимов, тот не мог согласиться, против Любимова все и было направлено, но остальные?.. Не сумел он, что ли, доказать свою мысль?.. Ведь он же прав, как они этого не понимают?!

А Ефим Кузьмич сказал: «Полозов пытается разору­жить нас». Гаршин — и тот наставительно заявил: «Ко­гда есть приказ, надо его выполнять, так нас в армии учили!» Как будто Алексей оспаривал приказ, отказы­вался выполнять его! Он просто предупредил, что цех становится на ложный путь, а его чуть ли не в склоч­ники записали! Бабинков по-приятельски попрекнул: «И чего вы не поделили с Любимовым?»

Даже Карцева смотрела на него с испугом и удив­лением, а когда он вторично взял слово, низко-низко опустила голову — осудила или пожалела?

Ну что ж! Может, он был раздражен и плохо отби­рал слова, но выступление на совещании он и сейчас считал своей победой, увы, никем не признанной. Перед тем он чуть было не струсил, чуть было не промолчал. Минута, когда он поднял руку и решился высказать все, что думает, была хорошей минутой. Проще было уверить себя„ что раз в утреннем споре с Любимовым он уже потерпел неудачу, говорить бесполезно, да и не он отвечает за цех, держать ответ придется Любимову, так что незачем голову ломать...

Гаршин так и сказал. Выйдя вместе с ним с сове­щания, дружески обнял и ткнул кулаком в бок:

— Торопыга! Ну зачем ты вылез? Прешь на рожон!

— Раз я считал правильным...

— О-ох, уж эти мне принципиальные люди! Ведь знаешь, что и они знают, и Немиров знает, и все знают, что срок липовый! Ну, на директора нажали, а он на нас нажал, и мы жать будем. Почему тебе одному боль­ше всех нужно спорить? К десятому, конечно же, турби­ну не сдадим, это и дураку ясно. А народ подтянется. Тут, брат, политика!

— Это не политика! — возмутился Алексей. — На вранье народ не мобилизуешь!

— Фу ты, до чего ершистый! А чего добился? Сде­лал из себя мальчика для битья!

Алексей сбросил с плеча обнимающую руку Гарши­на:

— Ну и побили! А рассуждать, как ты, не умею!

И пошел прочь, еще более раздраженный и расстро­енный. Ну и пусть этот веселый циник Гаршин не пони­мает, пусть не понимает Бабинков — ветряная мельни­ца... Но Ефим Кузьмич? Шикин? Начальники участ­ков — все друзья, товарищи...

Окна парткома тянулись по всему второму этажу здания. Глядя на них, Алексей колебался: идти или не идти к Диденко? И с чего начать?

Два окна вдруг осветились. Алексей увидел техни­ческого секретаря парткома Соню, — она зажгла свет в приемной и прошла в кабинет. Тотчас в кабинете вспыхнули плафоны, осветив круглую голову и пышные усы Ефима Кузьмича. Старик стоял вполоборота к окну и что-то горячо говорил, должно быть с возмущением рассказывал парторгу о сегодняшнем оперативном сове­щании, где так недостойно выступил инженер Полозов.

Алексей с досадой отвернулся и пошел к проходной.

Он был слишком взвинчен, чтобы ждать автобуса, да и все равно некуда торопиться и нечего с собой де­лать. Он побрел вдоль бесконечного заводского забора, разбрызгивая лужи и увязая ногами в рыхлых наметах закопченного снега.

Ходьба рассеивала и приводила мысли в порядок. Да, если разобраться — характер неуживчивый и рез­кий, выступать, видимо, не умею, надо бы спокойнее и убедительней... В личной жизни неудачник, тут уж и сомнений нет. Все люди как люди: любят, женятся, счастливы, как-то умеют ладить, поддерживать друг друга, — а я ни черта не умею, и любить меня, наверно, не за что... И вот сейчас, когда на сердце кошки скре­бутся, не к кому пойти и некуда деть себя... Завод! Да, конечно, вся жизнь — тут. Всегда с гордостью думал: тут и радость, тут и горе, в общем — жизнь. Разве я для заработка работаю? Работаю потому, что люблю, потому что это дело мне по душе. Все верно. А вот се­годня именно тут меня побили, как мальчишку, и ока­зывается, что мне некуда деваться, что и друзья-то все на заводе, так уж сложилось...

На перекрестке он чуть не угодил под грузовик. В су­толоке возле универмага чуть не сбил с ног прохожего и, отскочив, наступил на ногу другому. Сконфуженный, он остановился в самом неудобном месте, у выхода, где его все толкали. И в эту минуту услыхал:

— Алеша! Алеша! Иди сюда! Откуда ты взялся?

Голос был звонкий, ласковый, хорошо знакомый...

Алексей ринулся на голос.

Из переднего окна светло-серого автомобиля выгля­дывало тоже хорошо знакомое и милое лицо, слегка располневшее и по-новому яркое — не только от природ­ного молодого здоровья, но и от умело применяемой кос­метики, оттеняющей и густоту ресниц, и красивый изгиб пухлых губ, и закругленные линии бровей. Эти брови, когда-то по-детски наивно выделявшиеся белыми дуж­ками на загорелом лице восемндцатилетней девушки, были теперь темными и более крутыми.