Чтение онлайн

— Не мучь меня, любовь моя! Не будет иначе, не может быть иначе! Яшенька, милый мой, желанный мой! Не настаивай! Нельзя... Пойдем к тебе, если хочешь. Куда хочешь пойдем. Только не настаивай!

Она первая поцеловала его, и они долго стояли так, в темноте, прижавшись друг к другу, несчастные и сча­стливые. Идти было некуда: было поздно, один за дру­гим гасли в окнах огня, только в комнате Ефима Кузь­мича укоризненно светились два окна.

— Я приду к тебе завтра, милый.

— В восемь?

— Лучше в девять. Мне трудно в восемь. До завтра, любимый.

— До завтра, Груня.

— Ты только люби меня.

— Я ли не люблю тебя, Груня!

— А я? Ты не понимаешь, как мне трудно. Я словно по канату хожу. Милый, милый мой, все ради тебя!

— А если все-таки переменить, Груня?

— Молчи, милый. Я же все продумала. Целые ночи думаю. Поцелуй меня еще, Яшенька!.. Поцелуй креп­че, чтоб мне не так страшно было домой идти! Не спит он, Яшенька, видишь, — ждет!

Он смотрел, как она шла к дому по мокрому, темно­му пустырю, натыкаясь на камни и все замедляя, за­медляя неуверенные шаги.

Давно ли Аня пугалась того, что в цехе все незнако­мо — и люди, и невиданно крупные детали будущих ма­шин. Теперь она бегала с участка на участок как дома, здороваясь и переговариваясь с десятками людей, зная, что у кого не ладится, почему один мастер ходит веселый, а другой ворчит. К ней все чаще обращались и рабочие, и мастера, и начальники участков:

— Анна Михайловна, посмотрите, что мы придума­ли…

— Анна Михайловна, а что если сделать вот так...

Обращались к ней не по обязанности, а по доверию, как к отзывчивому и энергичному работнику «штаба энтузиастов». Но она была инженером и хотела помо­гать как инженер.

В техническом кабинете, прямо перед ее глазами, висела диаграмма выполнения графика. Получив суточ­ную сводку, Аня втыкала булавку в новую клеточку и радовалась, если черный шнурок неуклонно полз вверх. Но были кривые, которые скакали то вверх, то вниз, как температура малярика. Были и такие, что упорно тянулись понизу, изредка ненадолго подскакивая и опять сползая. Аня заменила некоторые черные шнурки красными, чтобы они издали бросались в глаза.

Одна из таких линий, кричащих о неблагополучии, отмечала ход обработки диафрагм.

Рядом на доске, озаглавленной «Придумай и пред­ложи!», значилась тема: «Рационализация и механиза­ция обработки стыков диафрагм».

Никто еще не взялся за ее разработку. Подумают, вздохнут, скажут:

— Д-да... задача…

И отступятся.

А красная кривая так и маячила перед Аней.

Она убегала в цех и подолгу стояла возле «Нарвских ворот» или возле слесарей, возившихся с диафрагмами последней ступени — теми самыми деталями, что задер­живали весь производственный процесс.

Деталь эта имела вид массивного кольца с намертво вваренными в него стальными лопатками.

Аня знала: когда мощные струи пара под сильным давлением ворвутся внутрь машины, ударяясь о лопатки рабочего колеса и приводя его в движение,— на пути пара встанут неподвижные лопатки диафрагм, своими изогнутыми поверхностями давая пару направление на лопатки следующего колеса... и так, подстерегая пар и направляя его от одного рабочего колеса к другому по волнообразной кривой, на всем пути расположатся умные и непоколебимые руководители движения — движения такой лютой силы и скорости, какое не сразу представит себе воображение человека: вырвись на во­лю такая струя — перережет, как пила, двухдюймовую доску.

Качество диафрагм требовалось безукоризненное — отливку весом в четыре тонны надо было обработать с точностью до десятых и сотых долей миллиметра.

Когда паровоз пригонял в цех платформы с огром­ными чугунными отливками, рабочие вздыхали!

— Опять наше мученье прибыло!

Мученье было в том, что диафрагмы отливались не целиком, а двумя половинками. Стыки их были не пря­мыми, а косыми, срезанными под углом, причем на каж­дой половине они имели наклон в противоположные стороны, что и создавало трудности: обрабатывать при­ходилось каждый стык в отдельности.

Аня видела, как с помощью мостового кpaнa уста­навливали на шестиметровом столе «Нарвских ворот» половину диафрагмы. Деталь была громоздка и неудоб­на, ее долго закрепляли, прежде чем резец приступал к обработке первого стыка. Затем снова вызывали мосто­вой кран, поднимали на тросах, переворачивали и уста­навливали тяжеленную отливку, без конца выверяя ее положение. И все-таки идеальной точности не получа­лось. А рядом ждала вторая половина, и с нею возоб­новлялась та же возня... Это отнимало массу времени, а гигантский уникальный станок использовался крайне непроизводительно.

— Из пушки по воробьям! — ворчали строгальщики. С каким облегчением выпроваживали они проклятые полукольца, подхваченные тросами крана! А те еще па­рили в воздухе, медленно приближаясь к участку сбор­ки, когда слесари, завидев их, начинали вздыхать: «Что ты скажешь, опять диафрагмы на нашу голову!»

Слесарям выпадало мучений еще больше, чем стро­гальщикам.

Стыки «подгоняли» до полной одинаковости вруч­ную. Сойтись они должны были так, чтобы между ними и волос человеческий не поместился. Покрасят слесари один из стыков, сдвинут, багровея от натуги, две поло­вины, потом раздвинут и смотрят по пятнам краски на втором стыке, где какие неровности и отклонения. И так много раз.

— Гляди-ка, еще одна «досадная работа», похуже снятия навалов, — изумился Саша Воловик, присмотрев­шись к мучениям слесарей. — Неужто ничего нельзя придумать?

Аня так и вцепилась в него:

— Ведь правда же, Александр Васильевич? Возьми­тесь! Подумайте!

Он отмолчался, но долго стоял рядом с Аней, приглядываясь к работе товарищей, потом задумчиво по­вторил:

— Быть того не может, чтоб никакого выхода не нашлось!

Аня понимала, что сейчас Воловик занят своим изо­бретением, отвлекать его нельзя. Но мысль заронена. В своей личной тетрадке она записала: «Стыки — Воловик?»

Потом рядом появилась вторая фамилия: «Шикин?» И тоже с вопросительным знаком.

Когда она заговорила о стыках с «тишайшим» техно­логом, Шикин шепотом признался ей, что уже второй год «болеет» этой темой, но, видимо, не хватает талан­та или действительно иного способа нет.

Над Шикнным в цехе подтрунивали — уж очень он был застенчив, — но Аня успела убедиться, это человек он знающий. Возможно, Гаршин, его шумный началь­ник, мешал ему развернуться. Добросовестный и скром­ный, он делал за Гаршина почти всю его работу, оста­ваясь всегда в тени. Ане рассказывали, что с Шикиным не раз заговаривали о вступлении в партию, но он не­изменно отвечал: «Ну что вы, я ж ничего не сделал та­кого... С чем я приду в партию?» Многие считали его службистом, исполнителем... а человек, оказывается, второй год изобретает!