Чтение онлайн

Когда они подошли к каруселям, возле одной поха­живал Торжуев, зажав в зубах затейливую трубочку, а возле другой в глубокой задумчивости сидел Ерохин. На планшайбе торжуевской карусели вызывающе верте­лась махина цилиндра, а на планшайбе ерохинской ка­русели уныло кружилась половина обоймы, и резец, со скрежетом вонзаясь в металл, обдирал с нее толстую стружку. Между двумя карусельными станками, как воплощение начавшейся борьбы, громоздилась еще одна отливка цилиндра, предназначенная для второй турби­ны и привезенная на черновую обработку. Эта махина, тусклая, с рыжими пятнами, была похожа на обычный печной горшок, но горшок таких размеров, что только сказочным великанам впору варить в нем свою великан­скую похлебку.

Заметив, что за его работой наблюдают, Торжуев особым, щегольским движением вскочил на быстро вра­щающуюся планшайбу; перебирая ногами, добрался до цилиндра, ухватился за него, заглянул внутрь и, сделав вместе с ним несколько кругов, с таким же щеголь­ством оторвался от цилиндра и боком соскочил с план­шайбы. Проделав этот запрещенный правилами безо­пасности номер, Торжуев зевнул, скосил глаза на Во­робьева и Карцеву и с ухмылочкой сказал:

— Как в цирке. Только кресел нету.

— Спектакль не особо интересный, Семен Матвеич, — отозвался Воробьев. — А с выздоровлением позд­равляю!

Ерохин вскочил, увидав Карцеву с Воробьевым, и пошел им навстречу, пренебрежительно бросив Ване Абрамову:

— Приглядывай1

После двух дней, проведенных на чистовой обработ­ке цилиндра, ему казалась оскорбительной грубая рабо­та по обдирке. Она была легка и выгодна; но не легко­сти и не выгоды Ерохин искал. Вид у него был как раз такой, какой в просторечии называется «человек не в себе».

— Ну как? — спросил Воробьев.

— За вчера сработал сто восемьдесят процентов!

— Это о Торжуеве, — объяснил Ане Воробьев.

— Конечно, я не против, — добавил Ерохин, — для того и говорили с ним… Оно даже хорошо...

Но Аня поняла, что именно из-за этого Ерохин «не в себе».

Накануне Ерохин пришел в вечернюю смену — сме­нять старика Белянкина. Белянкин позволил ему при­ступить к работе, но в последнюю минуту возле карусе­ли появился Торжуев; как хозяин, остановил станок, осмотрел, что сделано за время его отсутствия, сквозь зубы сказал:

— Слава богу, ничего не напороли, — и, держась вполоборота к Ерохину, снисходительно проронил: — Что ж, приятель, возвращайся на свою.

Пришлось возвращаться... Ваня Абрамов с обидою спросил:

— Неужто вам и следующий цилиндр не дадут? Зна­чит, «тузам» так и будет предпочтенье?

Ерохин пошел к Ефиму Кузьмичу:

— Дайте нам с Лукичевым следующий цилиндр,

— А справитесь?

— Справимся.

Ефим Кузьмич поглядел на Ерохина, на Торжуева, на отливку, стоявшую на рубеже между двумя карусе­лями:

— За сколько дней? Ерохин прикинул и сказал: Трое суток с половиной.

Ефим Кузьмич подошел к Торжуеву с тем же во­просом. Из года в год Торжуев и Белянкин выполняли эту работу за четверо суток, но на этот раз Торжуев поразмыслил, оглянулся на Ерохина и тоже сказал:

— Трое суток с половиной.

Ефим Кузьмич вернулся к Ерохину:

— И он за столько же берется. Значит, вам пере­крыть надо. Ведь они сколько лет работают!

Помолчав, он дружески посоветовал:

— Не расстраивайся, парень. Кончите обоймы — по­ставлю вам цилиндр на обдирку. Присмотритесь, поду­майте. Браться надо наверняка, чтоб конфуза не вышло.

А Торжуев отлично понял, что прошло то время, ко­гда перед ним шапку ломали: «Семен Матвеевич, возь­митесь!» — Ерохин справлялся с работой не хуже его. Но кто мог запретить Торжуеву работать во много раз лучше, чем до сих пор? Уж если дело пошло на спор, он им покажет!

И Торжуев показал.

Работа на карусели — внешне спокойная, медлитель­ная работа. Пока станок идет самоходом, карусельщик подолгу сидит, ничего не делая. Вращение широкой круглой площадки — планшайбы — даже при больших скоростях не производит впечатления очень быстрого. Но опытному глазу карусельщика доступно то, что неуловимо для постороннего, и Ерохин скоро приметил, что сосед работает в ином темпе, чем обычно. Сегодня он узнал, что Торжуев, впервые за время работы в цехе, выполнил вчера сменное задание на сто восемьдесят процентов.

Обо всем этом он и рассказал Карцевой.

— Так это же очень хорошо! — сказала Аня. — По­бедить ленивого — мало чести, а работы всем хватит, верно? Ефим Кузьмич прав: вам надо перекрыть уме­нием, выдумкой, знанием. Готовы ли вы к этому?

— Я уже прикидывал, — успокаиваясь оттого, что есть с кем поделиться мыслями, сообщил Ерохин. — За два дня утвердился — не подведу, сработаю цилиндр не менее качественно. И Лукичев не подведет. Никаких тайн у них нет, одно самомнение и репутация.

— Репутация — дело наживное, — вставил Воробьев.

— Наживное, — согласился Ерохин. — От них мы не отстанем. А вот перекрыть... По чести скажу, в равных условиях нам их не перекрыть. Вот он гонит на ско­рость, чтобы своего не упустить. Пошевеливаться стал. И мы можем пошевелиться. А только присмотрелся я и вчера и сегодня: что можно выжать в этих условиях, то он и выжимает. Выходит, условия менять нужно. А как?

Воробьеву нравилось и дурное настроение Ерохина, и его прямое признание: если человек отдает себе отчет в трудностях, можно ждать толку. Зато Аня, как и всегда в тех случаях, когда рабочий что-либо обдумывал и не мог додуматься, чувствовала себя прескверно.

— Что ж, Яков Андреич, на ходу ничего не ре­шишь, — сказала она. — Я останусь тут, присмотрюсь.

Она провела около часа возле Ерохина, незаметно для Торжуева наблюдая за его работой, потом подошла к торжуевской карусели и, уже не таясь, остановилась возле нее.

Цилиндр стоял на подпирающих его кубарях своей узкой частью. Аня знала, что позднее его перевернут, чтобы расточить нижнее отверстие, но сейчас этот вели­канский печной горшок стоял так, как и полагается горшку, и где-то внутри него резец аккуратно и точно снимал стружку, синими спиральками выскакивающую между кубарями. Работа шла одним резцом, второй суппорт был отодвинут в сторону и вобрал в себя ко­лонку, регулирующую глубину резания, будто говорил; не нужен вам — и не надо, подожму ногу и отдохну!

— Интересуетесь, барышня? — с самым вежливым видом спросил Торжуев.

— Не барышня, товарищ Торжуев, а Карцева, Анна Михайловна, — строго поправила Аня и спросила, сдви­нув брови: — Почему работаете одним резцом?

Торжуев с улыбкой развел руками:

— Да когда же цилиндр двумя обрабатывали? Рас­шатает всего. Пробовали как-то давно — чуть цилиндр не запороли.

С утра Аня зашла в другие цехи, где были карусели, но ничего похожего на цилиндр там не нашла. Из бесед с карусельщиками она установила одно: повышать ско­рость можно только в том случае, если деталь удобно стоит на планшайбе, жестко укреплена и не будет ви­брировать. Двумя резцами работают тогда, когда деталь широкая и плоская; высокую деталь, да еще на узком основании, будет «шатать».