Чтение онлайн

— Можешь спать сколько угодно, — сказала она, проводив его в комнату.

— Спасибо, — ответил Друг, собираясь проводить ее до двери, чтобы закрыться.

Консейсон рассердилась.

— Как? Ты ляжешь спать, не увидев моего мальчишку?

Они осторожно подошли к разукрашенной корзине. Консейсон склонилась над ней, приложив палец ко рту.

— Молчи и смотри, — прошептала она. — Разве ты видел более красивого ребенка?

Это была правда. В мире не было более красивого младенца, чем этот. Повернувшись слегка на бок, он подсунул под щеку кулачок. Вторая ручонка, нежная и розовая, забавно лежала на подушке. Он спокойно спал.

— Ты заметил, все дети рождаются коммунистами? — спросила Консейсон. — Посмотри на этот сжатый кулачок. Правда, со временем некоторые портятся.

Когда через несколько часов Консейсон открыла дверь, позвать Друга завтракать, она обнаружила его спящим на полу.

— Извини, — оправдывался он. — Я не хотел пачкать кровать. У меня настолько грязная одежда, что, где бы я ни лег, остается след. Посмотри!

Действительно, посмотрев на пол, где спал гость, Консейсон обнаружила большое пятно той же серой пыли.

«О боже! — подумала она. — Где бродил этот человек?»

И ей в голову пришла мысль, которая тут же показалась ей абсурдной: «Он из-за границы».

За обедом Друг много спрашивал о забастовке, и по вопросам Консейсон определила, что он долгое время не работал в партии.

«Он прибыл из-за границы».

После обеда, перед тем как попрощаться, Консейсон подвела его к мальчику и попросила:

— Поцелуй моего сына.

Когда Друг ушел, она притянула к себе мальчика и стала говорить ему тихим певучим голосом:

— Ты должен вырасти смелым мужчиной, таким смелым, как Друг, как Важ, как Антониу, как твой папа.

Но вдруг новая грустная мысль пришла ей в голову, она прижала ребенка к груди и начала осыпать поцелуями его волосики, уши, шею.

— Мой родненький, сыночек, любимый мой, любимый…

Мальчик, которому было щекотно, смеялся.

Утром 18 мая рабочие «Сикола» сгрудились у ворот.

По дороге на работу многие прочли листовки, наклеенные на стены домов, заборы, деревья. На обочинах лежали плотные пачки листовок, придавленные камнями, словно приглашая каждого взять по листку.

Уже несколько дней велись речи о забастовке. Наиболее решительные ждали только приказа прекратить работу, колеблющиеся соглашались с ними, и лишь самые несмелые, просачиваясь по одному во внутренний двор, ожидали повода, чтобы начать работу.

Из уст в уста переходил вопрос:

— Гашпар уже пришел? Ты видел Гашпара? Где Гашпар?

Рабочие искали взглядом знакомую долговязую фигуру. Тулиу стоял у ворот и беспокойно смотрел на улицу. Сирены прозвучали один раз, затем второй. Тревожные, зловещие гудки. Заводские товарищи ищут своих руководителей, спрашивают, что делать. А руководители велят ждать. Затем сами, в свою очередь, идут к Тулиу и спрашивают, как быть. И Тулиу отвечает:

— Ждите.

— Где Гашпар? Почему не идет? Почему его не слышно?

— Это ничего не даст! — слышится чей-то громкий голос.

Словно в ответ на это, группа рабочих выходит из состояния ожидания и идет во двор завода.

Рядом с Тулиу толстяк в надвинутой на глаза кепке беспокоится:

— Прошло уже пять минут! Мы должны что-то делать.

— Гашпар должен появиться вот-вот. Он советовал без него ничего не делать.

— А если он не придет?

— Почему это он не придет? — Тулиу хочет быть уверенным в том, что говорит, однако побледневшее лицо и дрожащий голос выдают его.

Рабочих у ворот стало значительно меньше. Большая часть перешла во внутренние дворы. Несколько минут назад какой-то мастер, пришедший на завод, при виде толпы нашел разумным удрать. Другой мастер нагло кричит рабочим своего цеха, столпившимся у входа:

— Ну, ребята, чего ждете?

Еще одна группа оставляет ворота и входит на завод.

Рабочий в надвинутой кепке забрался на забор.

— Товарищи! — пронзительно закричал он. — Сегодня во всем районе никто не работает. Разве можем мы предавать наших товарищей?

Однако поздно. Сирена заглушает его голос.

— Пора! — крикнул какой-то потерявший надежду рабочий, торопясь на завод.

Завыли моторы. И «Сикол», крупнейший в округе завод, где была самая лучшая партийная ячейка, завод, от которого зависела забастовка на других предприятиях, начал работу.

Тулиу, толстяк и еще несколько человек, всего чуть больше дюжины, несколько минут еще стояли у ворот, надеясь дождаться Гашпара. В конце концов и они вошли в ворота.

Увидев их, управляющий улыбнулся, глянул на часы, но против обыкновения оставил опоздавших без выговора.

Только Жайми, толстяк в надвинутой кепке, да молодой подмастерье с детским лицом не приступили к работе. Когда все скрылись за воротами, они перекинулись парой слов и побежали прочь.

В воскресенье, на последнем собрании, Гашпар вместе с Перейрой и Тулиу отстаивал свою точку зрения, против которой раньше выступал вместе с Антониу. Было решено, что во всей округе предприятия будут ждать забастовки на «Сиколе», чтобы забастовать самим. В случае, если другие предприятия не забастуют, рабочие «Сикола» заставят их бросить работу. Жерониму и Висенти были против такой постановки вопроса, но, оказавшись в меньшинстве, вынуждены были подчиниться.

— Помните об этом, товарищи, — напомнил Гашпар. — Если «Сикол» не забастует, даже если в других местах и бросят работу, это будет полный провал.

Придя утром на свой завод, Перейра сообщил, что пока надо работать и ждать. Как только придет известие с «Сикола», тоже бросать работу. Главный электрик был свой человек. Если рабочие не прекратят работу, он обещал отключить станки.

Указания Перейры передали в партячейку и в комиссию единства.

На лицах рабочих особое выражение, радостное и сосредоточенное: было ясно, большинство с энтузиазмом ожидает начала забастовки.

Прошло несколько минут. Под, разными предлогами двое рабочих постоянно находились у открытого окна, выходившего на улицу. Они ждали товарища, который должен был сообщить о прекращении работы на «Сиколе».