Чтение онлайн

Они уселись в тень. Паулу взглянул на часы: без четверти час.

— Поезд наверняка уже пришел, но от станции Антониу доберется не раньше чем за пятнадцать минут.

— Не меньше.

Паулу достал из кармана железнодорожный справочник и стал его перелистывать.

— Ты, конечно, не обедал, — сказал Рамуш.

— Конечно.

— Я тоже, старина. Но можно насытиться одним этим воздухом.

С этой целью он глубоко вздохнул.

— Мы уже на солнце, — не без ехидства заметил Паулу.

— Черт возьми! Неужели я неверно выбрал место? — Рамуш встал и посмотрел на верхушки сосен. — Иди сюда. Здесь мы будем в тени до захода солнца.

Через четверть часа, еще несколько раз сменив место, они услышали шаги и увидели худого человека, который вел рядом велосипед.

— Я не узнал тебя, — признался Рамуш. — Ты очень похудел.

— Я здесь добрых полчаса, — произнес Важ. — Думал, вы придете позже.

В нескольких словах он сообщил о положении в своем секторе. Он встречался с Жозе Сагаррой и еще двумя крестьянами. Во всех деревнях батраки не вышли на работу. Их примеру последовали (чего не ожидалось) мелкие ремесленники. На вечер намечался «марш голода» в двух крупных поселках. Важ беседовал с товарищами из других мест, где тоже началась забастовка. Забастовка в деревнях, как убедился Важ, была более масштабной, чем предполагал районный комитет. Под влиянием листовок забастовали тысячи трудящихся. Сезариу и Маркиша он не видел, но один человек, прибывший из города, сообщил, что жизнь там течет нормально. О репрессиях пока не слышно.

— Теперь узнаем, какие новости принес Антониу, — сказал Рамуш. — Единственный индустриальный центр в районе и, может, лучшая партийная организация, там забастовка развернется вовсю.

Антониу несколько минут медлил. Он пришел вспотевший и красный и принес неожиданное известие: он ничего не знает, поскольку Гашпар не пришел на встречу.

— А что ты сделал для того, чтобы наладить с ним связь? — спросил Рамуш.

Антониу смутился. Он действительно ничего не предпринял. Ждал Гашпара полчаса, это показалось ему вполне достаточным, потом еще несколько минут и сел на поезд. Он не мог наладить связь в тот же день, так как у него была назначена встреча с другим товарищем.

— Что?! — взбесился Рамуш.

Товарищи переглянулись. Отсутствие информации из наиболее важного сектора грозило опасностью.

Рамуш еще раз окинул Антониу сердитым взглядом. «Теперь не время, но потом разберемся», — говорил этот взгляд. Рамуш повернулся к Важу и сказал:

— По идее, тебе не надо идти. Если пойдешь ты, мы можем потерять связь со всеми. Однако…

Не закончив фразы, Рамуш посмотрел на Паулу, и все догадались, что он не договорил: «Однако если ты, Важ, не пойдешь, то неизвестно, сможет ли пойти Паулу».

— Я пойду, — сказал Паулу таким спокойным и уверенным голосом, что Рамуш посмотрел на него с удивлением.

Затем Паулу, словно его предложение было одобрено, начал листать железнодорожный справочник.

— Я — за, — опередил всех Важ, будто опасался другого решения.

Смотря то на одного, то на другого, сконфуженный Антониу понял причину поспешного вмешательства Важа, который опасался, что Антониу предложит себя вместо Паулу.

— Товарищи, — сказал Антониу неуверенно. — Я признаю ошибку. Я должен был попытаться наладить связь раньше, чем приехал сюда. Не знаю, почему я этого не сделал. Думаю, если куда-то надо идти, то лучше это сделать мне. Это мой сектор, и я лучше других знаю местных товарищей.

— Ну что? — спросил Рамуш Паулу.

— Поезд в два пятнадцать, — ответил тот, — на велосипеде Важа я еще могу на него успеть.

Смущенный тем, что никто даже не отреагировал на его предложение, Антониу назвал улицу, где живет Мануэл Рату. Паулу знал Жерониму и его семью, значит, так или иначе он выйдет на связь.

Рамуш пойдет к Важу домой. Товарищи придут, как только смогут.

Паулу свернул пиджак, положил его на багажник и взял велосипед. Маленького роста, с седыми волосами, выбивающимися из-под берета, со спадающими очками, с забинтованной рукой и ожогом на лице, он был похож на какого-то несчастного черта, не способного ни на что серьезное.

— Ты умеешь ездить на велосипеде? — спросил Рамуш весело. Его забавляла фигура товарища, но в то же время ему сочувствовал.

Паулу отвел велосипед на дорогу. Поставил левую ногу на педаль, несколько раз попытался оттолкнуться правой («Он умеет! Он умеет!» — засмеялся Рамуш) и взобрался на сиденье.

Велосипед повело в сторону, Паулу накренился сначала влево, затем вправо («Он падает! Он падает!» — воскликнул Рамуш), но в конце концов выпрямился. Он выехал на середину дороги, твердо держась за руль. Согнувшись так, что только берет виднелся над велосипедом, Паулу покатил по тропке.

В контролируемом Важем секторе работа в деревнях была прекращена повсеместно. Там, где были партийные ячейки, выдвигались требования. Сельскохозяйственные рабочие, ознакомившись с листовкой в течение 18 мая, приостановили работу в самых отдаленных местах, куда новости проникли позднее. Большинство в районе составляли батраки, и можно было твердо считать — 18 мая никто из них на работу не вышел.

В деревнях забастовщики собирались группами, к ним присоединялись ремесленники, даже мелкие арендаторы в конце концов оставляли свои делянки и присоединялись к забастовщикам из симпатии, а то и просто из любопытства.

Необычайную картину можно было наблюдать в этот день. По дорогам, тропинкам, улицам плотными рядами шли группы мужчин, женщин и детей. Мало кто разговаривал, большинство шагало молча. На всем протяжении пути в деревнях и хуторах их встречали, задавали много вопросов, колонна пополнялась новыми мужчинами, женщинами, детьми. Людской поток рос, как река в пору весеннего половодья. Колонны забастовщиков из нескольких сот человек направлялись в два больших поселка.

В одном из поселков собравшиеся на площади муниципалитета крестьяне вели себя спокойно. Часть тамошних жителей присоединились к ним. Любопытные виднелись в каждом окне. День был солнечным, ясным, поэтому казалось, что в поселке праздник.

Сначала мэр хотел вызвать по телефону войска, чтобы подавить бунт, но затем послушался подчиненных и стал следить за развитием событий. Увидев, что люди ведут себя спокойно, а значительное число демонстрантов составляют женщины и дети, он приказал охране разогнать толпу.

— Нас только шестеро, господин мэр, — ответил сержант. — Лучше оставить их в покое, они сами разойдутся.

Чужая слабость делает труса храбрецом. Мэр, сам не понимая, как это произошло, вдруг оказался на балконе.

Люди подняли головы и стали смотреть на него. Среди наступившего молчания некоторые демонстранты стали делать странный жест рукой на уровне рта. Это движение мэр принял сначала за оскорбление, но увидел, что постепенно все демонстранты повторяют его. Было что-то трагическое и грозное в этой толпе, где каждый человек, подымая руку ко рту, чтобы глухие уши слышали, кричал:

— Хлеба! Хлеба!

В другом поселке события развивались иначе. Со всех улиц на площадь сходились сотни мужчин, женщин и детей. Раздавались грозные крики, на палках и посохах реяли черные платки, черные тряпки и даже черная юбка. Это были импровизированные знамена голода.