Чтение онлайн

Тем временем Соцэкгиз обратился к нам с предложением: раз перевод гегелевской «Феноменологии духа» был Шпетом выполнен, давайте мы теперь его издадим. Но только – без имени переводчика. Мама сказала: категорически не отдавать им перевода на этих условиях. Мы не отдали и ответили, что без имени печатать не будем.

В ноябре пятьдесят шестого мама умерла от рака. Ей было 64 года.

Лишь в 1959-м перевод «Феноменологии духа» наконец-то издали с именем папы.

Потом, в начале 70-х, когда солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» пошел гулять в самиздате, мы получили на несколько дней перепечатку этой книги, где просто черным по белому было написано: десять лет строгих лагерей без права переписки – это синоним расстрела. Значит, скорее всего, отец был расстрелян в Томске уже тогда, когда мама ездила в Сибирь узнавать о его участи. До Солженицына мы этого не понимали, и думаю, что многие семьи репрессированных тоже. Но Нора все равно отказывалась верить: не могла и не хотела представить папу под дулом револьвера. Она ушла из жизни в семьдесят шестом, так и не узнав всей правды.

Затем последовала закономерная цепь случайностей. В 1989 году декан истфака Томского университета Борис Тренин (к тому времени уже член «Мемориала») рылся в архивах ГБ и наткнулся на дело Шпета. Странно, но Тренин не знал, кто такой Шпет, и спросил у своего друга – доцента истфака Вадима Гурьева. Тот рассказал обо всем Николаю Серебренникову, тогда работавшему в краеведческом музее – папин «Очерк развития русской философии» они читали и о том, что Шпет был сослан в Томск, тоже знали. Серебренников взял у Тренина его выписки из папиного дела и составил небольшую заметку, неполный листок машинописи. Эту заметку с правдой о папиной гибели они отправили в Москву, где тогда гостил их приятель самиздатчик Станислав Божко – с тем чтобы он попробовал разыскать родственников Шпета и рассказать им, как это было. Божко найти нужный адрес попросил свою подругу, впоследствии жену, Елену Санникову (она побывала в томской ссылке в конце 80-х перед самой перестройкой). Санникова села на телефон и стала обзванивать всех. Среди ее знакомых был Саша Смирнов, который оказался троюродным братом Аленушки по материнской линии, по Крестовоздвиженским. Она его спросила, не знает ли он, случайно, как найти кого-нибудь из Шпетов. Разумеется, Саша Смирнов знал. Он связался с Егором Вальтером, Аленушкиным братом, тот позвонил мне и попросил срочно прийти. Я запомнила этот день навсегда…

Отсутствие правды и справедливости… Вот что, я бы сказала, самое главное в моей жизни. Я понимаю, что многочисленные смерти близких, которые меня преследовали, – это случайность. Может быть, может не быть. А вот то, что произошло с отцом, – это уже в руках человеческих. Поэтому в какой-то мере страшнее. Это не судьба, а воля людей.

Папа проходил по делу «Союза спасения России», сфабрикованному НКВД весной 1937-го в Западной Сибири. Это было очень громкое дело, которое изначально называлось «Аристократия», но потом в органах решили соединить «ссыльных князей, дворян и офицерство» со «шпионско-диверсионной повстанческой периферией, правых и троцкистов», добавить туда же «кулацкую ссылку», эсеров, японскую агентуру, нелегальные переходы границы, руководство из Харбинского отделения РОВСа – все это оформить как грандиозную «повстанческую организацию», как страшный заговор против Советской власти. Всех мели под общую гребенку. По делу были арестованы 382 человека, в «разработке» находились 1387.

22 июня 1937 года Ежов писал Сталину:

Вот в это «число бывших людей и реакционную профессуру» и попали сосланные в Томск мой отец, Михаил Петровский, супруги Пригоровские, весь наш маленький томский круг. Папу арестовали последним – 27 октября. Через три дня, 1 ноября, его уже допрашивали в НКВД: нелепейшие вопросы и не менее дикие ответы. Подпись его неразборчива. Надеюсь, что поддельная и показания не выбивали…

25 октября 1937 года был расстрелян проходивший с ними по одному делу поэт Николай Клюев.

В феврале 1934 года Клюев был арестован за стихи, обвинен в «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений» – таковыми, по-видимому, считались его поэма «Погорельщина» и цикл «Разруха», подшитые к делу, – и выслан в Нарымский край, в Колпашево. За него, как и за папу, просили певица Надежда Обухова, поэт Сергей Клычков, Максим Горький. Так осенью тридцать четвертого Клюев оказался в Томске. Там автор «Погорельщины» жил в переулке с символическим названием – переулок Красного Пожарника. Не знаю, были ли они знакомы с папой, из людей, близких Клюеву, папа знал только Есенина, но в Томске они жили недалеко друг от друга – по разным берегам реки Ушайки; там, у моста, до самого своего ареста голодающий Клюев просил милостыню.

31 октября 1937 года «тройка» НКВД вынесла постановление о расстреле Михаила Петровского.

10 ноября Петровского расстреляли.

1 ноября папу последний раз допросили, 9 ноября, сразу по окончании празднования 20-летия Октябрьской революции, «тройкой» НКВД он был приговорен к расстрелу.

16 ноября папу расстреляли.

Всех их расстреляли у оврага Каштак на окраине Томска. Каждый день на рассвете открывались ворота томской тюрьмы, находящейся недалеко от Каштака, и очередную порцию заключенных везли на телегах, ставили на колени на краю оврага и стреляли в затылок. Трупы падали в овраг. Там папина могила.

На Донском кладбище в Москве мы поставили ему памятный крест – там, где похоронена его мама Марцелина Иосифовна Шпет и моя старшая сестра Нора.

Я ездила в Томск в восемьдесят девятом году, когда открывали папину мемориальную доску на доме в Колпашевском переулке, где приютили нас Виленчики. Было траурное богослужение в томской лютеранской общине. На Каштаке стоит теперь высокий-высокий крест в память о десятках тысяч расстрелянных здесь людей. Точную цифру не знает никто. Говорят о сорока тысячах. Тюрьма тоже сохранилась.

Мой папа был известный философ «серебряного века» Густав Густавович Шпет.

В жизни отца была одна очень серьезная вещь – он незаконнорожденный. И был воспитан целиком своей матерью, Марцелиной Иосифовной Шпет, «гордой полячкой».

Папа был киевлянин, он родился в Киеве в 1879 году.

Шпеты были польские дворяне. Но такие – совершенно обедневшие: отец Марцелины Иосифовны, то есть мой прадедушка, служил в чужом имении управляющим.

Родовой герб Шпетов.

И вот из этого имения бабушка и убежала, когда забеременела. Буквально на улицу. Она поступила ученицей в швейную мастерскую. И так она всю жизнь отца растила – при помощи иголки и наперстка. Ее наперсток до последних папиных дней стоял на его письменном столе. Густав Шпет с мамой Марцелиной. Киев, 1890-е гг.

Когда папа выпускался из гимназии, выяснилось, что его как незаконнорожденного не примут в университет. И старший брат бабушки, Иван Густав Болеслав Шпет, усыновил папу официально. В юности папа мечтал стать математиком и поступил на физико-математический факультет Киевского университета Св. Владимира.

Но к этому времени он несколько увлекся марксизмом. И ближе к весне второго курса был уличен в посещении вольных революционных кружков и арестован. Папа был пойман с поличным: какие-то прокламации у него нашли. Это был 1900 год и первый обыск в его жизни. Так для папы начался двадцатый век.

Уж не знаю, кто и как ее сделал, но уцелела фотография: папа в студенческом сюртуке за решеткой в Лукьяновской тюрьме среди других студентов. Кстати, он проходил по одному делу с Луначарским.

В университет папа вернулся уже на историко-филологический факультет и окончил его с золотой медалью. Первый его философский труд «Проблема причинности у Юма и Канта» был опубликован в Киеве в 1905 году.

В Киеве папа преподавал в Фундуклеевской женской гимназии, и там у него ученицей была Анна Ахматова.

В 1904 году, будучи всего-навсего студентом, он сумел, после решительных отказов, за четыре месяца очаровать и взять в жены известную в Киеве актрису Марию Александровну Крестовскую, на десять лет старше его.