Чтение онлайн

Дети толпятся вокруг него, когда с глухим грохотом сотрясается всё здание. Дети тут же смотрят на Старикана, в недоумении, вопить им или не стоит. — Репетируют большой фейерверк на Стариканский день рождения, вы ведь любите большие фейерверки; любите большие фейерверки с шипучими искорками? Будьте хорошими детишками — молитесь, принимайте свои лекарства, садитесь на горшки и делайте ка-ка, когда велит нянечка и вам разрешат прийти и посмотреть фейерверк, ага? Чьи тут маленькие ножки? «Немного хорошие»? Не совсем-совсем хорошие? Ну, дай Старикану наклониться и поцеловать, и скоро всё пройдёт, потому что Старикан — Божий Помазанник, ага и если доктору Кваатшу это не понравится, пусть он идёт… обратно в Вену. Так, этот поросёночек пошёл на базар…

Когда Старикан выбирается наружу, оказывается, что все только его и ждут.

— Какой-такой дерьмослюнявый подлошлюхин свинососный сукин сын виноват в этом гнусночуханом взрыве, именно в этот час пополудни, без предупреждения, чтобы подготовить детей; да я его как бычка выхолощу!

А затем ему рассказали Всё.

Люди в башне всё ещё всматриваются через свои телескопы, когда часы в углу начинают отбивать короткие музыкальные такты, объявляя, что вот-вот минует ещё четверть часа. Лишь один потрудился обернуться, взглянуть на часы и отвернуться опять. Затем — очень, очень быстро — он снова оборачивается. — Это ведь те же часы, которые всегда там стояли? — интересуется он неожиданно высоким и слабым голосом. На сей раз оборачиваются все. Часы в углу начинают отбивать четверть часа. Все бросаются к двери. Они лишь чуть-чуть не успевают до неё добраться.

Оба устройства были синхронизированы и два взрыва прозвучали, как один.

Всё, то есть, всё то, что они намеревались ему рассказать.

— Мы позже обдумаем всё это, — говорит король-император, неожиданно не столько разгневавшись, сколько утомившись. — Теперь же мне нужно туда добраться и показаться, чтобы успокоить людей, — заявляет он. — Приведите мне Вайси…

Доктор Кваатш выходит вперёд, прочищает горло. — Моя обязанность, как Придворного Медика, заявить, что я не могу одобрить никакой деятельности Вашей Королевской и Императорской Пресветлости, и Ваша Королевская и Императорская Пресветлость прекрасно знает, почему.

Император бросает на него взгляд. — У меня тоже имеются свои обязанности, — отвечает он.

Конь — (разумеется) белый, мундир Императора — белый, страусиное перо на его картузе — тоже белое. Императора пока ещё не согнули годы и он пока ещё, как обычно, высок и держится прямо, и, поскольку теперь в основном едет, стоя в стременах, его видно за несколько кварталов. — Пошутили и хватит, — говорит он (и добавляет); — По домам, парни. По домам. По домам. Скажите всем.

Или: — По домам, женщины. По домам, по домам. Скоро настанет пора варить картошку, если вас не будет дома, ваши мужья попытается сделать это сами, ошпарят малышей и спалят дома. По домам, дамы, по домам…

На Пяти Зубцах: —…Аминь… Как я плюнула, он больше не дудит, — заявляет Эмма-Каттерина, начиная подниматься, капеллан протолкнулся помочь ей, три фрейлины торопливо прячут свои приспособления, а после помогают отряхивать её юбки. Эмма-Каттерина глядит вверх, осматривается вокруг. — Что, вы ещё тут? — спрашивает она толпу, всё ещё остающуюся на коленях, — Вставайте, вставайте, всё кончилось, всё уже в порядке. — Она возвышает голос, пускаясь в путь: — По домам или в церковь! Идите! Идите! — Эмма-Каттерина встряхивает юбками, будто прогоняя кур. — Идите!

— Парни [Император], по домам. По…

Голос из толпы: — Но турки, Старикан! Как насчёт…

— Нет больше никаких турков! Все ушли! Все ушли! — что исторически было довольно верно, даже если они «все ушли» на сотней-другой лет раньше. — По домам…

Голос из толпы: — Но как насчёт этого самого Антихриста, Ваша Всехность?

Игнац Луи поворачивается к нему, прекрасно изображая, ладно, возможно, вовсе и не изображая, ярость. — Я тебе покажу «Антихриста», тупой ты сукин сын; такие вещи оставь Архиепископу, Патриарху и Священному Синоду! По домам, говорю вам! По домам!

[— Ахх! — вздыхают в толпе. — Это точно Император, слышь, как он чертыхается!]

Если фрорская делегация и была потрясена, увидав своего государя на стене дворца, хотя, в конце концов, они и проделали весь путь до Беллы, чтобы его увидеть — однако, никто не ожидал такого зрелища, как король, замахавший фрорским флагом, в тот самый миг, как они услыхали Фрорский Государственный гимн. Через минуту он сложил руки рупором и крикнул им: — Я выполню ваши требования!

Они не стали аплодировать, будучи фрорами до мозга костей. Через минуту одна из них, Патриотка Хельга Хельгасдочтер, сложила рупором свои собственные ладони и отозвалась: — Что, их оба?

— Оба!

Тишина. Он давит на неё так сильно, что скоро злоупотребит этим, если не помешать ему заставить её уступить…

Затем: — Сканды никогда с этим не согласятся!

Магнус не замешкался с ответом. — Тогда я отрекусь… как король Скандии, каковым являюсь. — И, когда смысл этого постепенно дошёл до делегации, она зааплодировала. Как всем известно, фроры — не тот народ, чтобы поддаваться внезапным порывам. В сущности, сканды действительно не желали соглашаться — пока их согласие не вошло в условия последующего Торгового Договора, по которому излишки вяленой рыбы Скандии и Фрорланда отправляли в Скифию-Паннонию-Трансбалканию в обмен на излишки пшеницы Триединой Монархии; после чего цена на хлеб упала в обоих королевствах Крайнего Северо-Запада и фрорская рыба (как это стали называть), в изобилии появлялась даже на скуднейших столах Триединой Монархии. Но это случилось позже. После. То есть, после того, как молодой корнет Эстерхази убедил Эмму-Каттерину, что все шотландские железнодорожные инженеры куда-то перебрались. Может, в Белуджистан. Или Австралию. И что Королевско-Имперские Железные Дороги не только обязуются выплачивать ей тысячу дукатов в месяц на благотворительность, но ещё и выстроят застеклённый сарай, чтобы сушить её постирушки., этими заверениями, так сказать «расчистив путь» прямому и более быстрому, более дешёвому железнодорожному маршруту на Север.

Позже.

После. После того, как, пока суд да дело, повсюду разлетелась молва о роли, что сыграл персонал «Великого Шоу Техаса и Дикого Запада» в захвате старого Далмацкого Дворца и гибели Бустремовича-Разбойника, дела у шоу быстро пошли в гору. И оно процветало и потом. Молву, разумеется, полностью переиначили в сказания; но что с того? Что касается брутального Бруто, Пишто-Авара и подручных Бустремовича, все они стали (как обычно: опять стали) «корабельными плотниками» на верфи-тюрьме; работа тяжёлая, но здоровая, так как в основном она проходит на свежем воздухе. И, быть может, им не так уж скверно таскать брёвна, выкуривать смолу, пилить и так далее, чем, если вместо этого быть заточёнными в громадных темницах, где они то ли смогли бы, то ли нет, перевоспитаться и раскаяться.

Но всё это тоже произошло потом.

К тому времени, когда Игнац Луи почти объехал кругом центральной части своего города, его голос превратился в хриплое карканье. Тогда, приметив вывеску «Аптекарь» над открытыми дверями лавки и стоящего в этих дверях самого аптекаря в фартуке, и, возможно, намереваясь попросить у него стакан минеральной воды, император поманил его. Тот человек подходит и император склоняется вниз; он каркает аптекарю на ухо: — Геморрои просто убивают меня!

— Полагаю, это из-за позиции вашего величества, простоявшего в стременах весь путь по улице; так что я возьму на себя смелость предложить вашему величеству опиумные пилюли и большой стакан минеральной воды с бренди, — и он подаёт вверх сперва одно, затем другое.

Его величество берёт это, проглатывает, проглатывает, проглатывает; потом, с благодарным взглядом, возвращает назад стакан и блюдце. Почти восстановившимся голосом он произносит: — Можешь добавить к своей вывеске «Поставщик Его…» и всё прочее. — Потом он едет дальше, в основном жестикулируя; но к этому времени, все в основном понимали значение этих жестов.