Чтение онлайн

Позже: — Фуу! Иийооо! Ну и воняет эта штука, — замечает «попрошайка», озираясь вокруг.

— Розовое масло — это одно, — поясняет Пишто-Авар. — А хлороформ — совсем другое.

Когда скрелинг охотится на моржей на льду, то, ползая на локтях и вытянувшись во весь рост, пытается убедить моржа, что он, скрелинг — это другой морж. Применение подобной тактики на улицах большого города требовало некоторых изменений в деталях, но, в целом, принцип оставался таким же, так что Ээйюулаалаа (или «Оле-скреландца», «Оле-фрорца») никто не остановил. Он не мог прочитать, что было намалёвано на боку фургона, в который быстро впихнули его государя, но нос подсказал ему, что это сильно связано с рыбой… причём, не вяленой рыбой… и уехал с такой быстротой, как только мог ехать рыбный фургон, не вызывая подозрений. Оле шёл за ним, пока тот не свернул за угол; затем он побежал, то рысью, то вприпрыжку; для того, кто загонял северных оленей, рыбный фургон трудности не представлял. Когда фургон попадался на глаза, Оле снова переходил на шаг; если не попадался, то преследовал его по запаху, пока тот снова не появлялся на виду. Те, кто видел и замечал это (что совсем не одно и то же), могли принять скрелинга за татарина-квартерона в немного странном колпаке; но это не причина, чтобы его останавливать. И никто его так и не остановил.

У него даже в мыслях не появилось, что, в конце концов, можно запыхаться, когда в высокой стене открылись ворота, фургон с грохотом вкатился внутрь и ворота закрылись. Рядом с тем местом, где остановился Оле, росло дерево, шелковица, очень старая и очень высокая. В Скреланде не росли шелковицы, ибо в Скреланде вообще было не так уж много деревьев, но, тем не менее, скрелингские шаманы про них знали и одной из вещей, которые они рассказывали о деревьях, было: «Там, где нет скал, орлы гнездятся на деревьях». Изнутри стен, где его злосчастный повелитель теперь содержался в плену, долетел какой-то пронзительный свист, приглушённый расстоянием; это (Бустремович-Разбойник давал распоряжения своим подручным) — вдобавок, только что пришедшее на ум высказывание, напомнило ему о том, что следовало сделать. Тум-тум он всегда носил с собой; но теперь тум-тума с ним не было: он остался в отеле, в плоском футляре, втиснутом в его сундучок. Но у скрелинга при себе имелся и другой предмет силы, и теперь он сунул руку за пазуху и вытащил его наружу. Оно было завёрнуто в совершенно чёрную шкурку с хвоста горностая, от времени потускневшую и поблёкшую; эта вещь силы не была новой уже тогда, когда первый Придворный Шаман принёс её с собой, сначала во Фроригарт, а потом в Сент-Бригидсгарт и никто теперь не помнил имя (до-миссионерское, совершенно языческое) того шамана, который изготовил её из кости крыла большого орла-самца, которого поймал и — после как следует пропетых извинений — убил. Оле запел «Начальную Песнь», поскольку «Начальную Песнь» пели всегда.

Затем, сидя на высоком старом дереве, куда благоразумно забрался, Оле поднёс свистульку ко рту и начал быстро и резко дуть в неё.

Он не знал, кого призывает своим свистом: к кому, в мире внизу, обращён этот пронзительный зов на помощь; в основном скрелинг думал о духах верхних и нижних небес. Отчасти — хотя не очень на это надеясь — он ждал, что, может быть, в этом далёком городе найдутся шаманы и даже не очень далеко… а, если и не шаманы то, по крайней мере, парочка людей со схожими познаниями, которые, распознав суть его пронзительного зова, пришли бы — каким-то образом — ему на помощь. А кроме того: что ещё ему оставалось делать? Что ещё он мог сделать?

Покинув Управление Парков, Лесов и Земель, Эмма-Каттерина и её свита (обычно называемая «три ведьмы и поп») направились дальше, к Департаменту Королевской Казны, чтобы собрать там ещё одну кучу «пенсионов»; некоторые принадлежащие лично ей, а некоторые, как вдове давным-давно покойного Маркграфа Истра, старшего сводного брата Игнаца Луи. Престолонаследие было очень запутано; и, вместо того, чтобы запутывать его ещё больше, Королевская и Императорская семья предпочитала платить. И платить. Это сработало не настолько хорошо, как подразумевалось из схожих случаев; вот — кто же знал, что женщина протянет так долго? — и приходилось расплачиваться, до сих пор! Наконец-то добравшись до Пяти Зубцов, где проходили главные пути через город, тем пятерым пришлось пробираться в обход по левой стороне дороги, потому что землекопы, укладывающие газовые трубы, глубоко перекопали восточную сторону. Эмма-Каттерина без устали ковыляла вперёд; внезапно она остановилась, со странным выражением на лице. Одна из её фрейлин, баронесса Бикс-и-Бикс, немного встревожившись, спросила: — Что, Матушка?

Титульная Королева Каринтии за ответом в карман не полезла. — Что, разве вы не слышите? Что, разве ваши уши забиты воском, грязью и безбожием? Это дудит сам Сатана! И, во внезапное мгновение тишины, им послышалось, что — вот оно! Это дудит Сатана! Все они — старая женщина, капеллан и три её подручницы, в тот момент словно попались в эдакий, внезапно возникший, звуковой силок… будто бы… запутавшись в тихих высоких нотах, вылетающих из шаманской костяной свистульки, разносимых ветром вдаль и раздававшихся, хоть и недолго, то там, то сям… только ли то там, то сям? Только ли недолго?

Эмма-Катерина, не больше, не меньше, опускается на колени прямо на дороге и, вытащив свои чётки, начинает молиться. И точно так же, не больше, не меньше, её капеллан и фрейлины тоже опускаются на колени прямо на дороге и, вытащив чётки, тоже начинают молиться. Шесть торговок рыбой, которые явились с Большого Рынка пополнить запасы, завидев это, отставляют корзины и, прекратив голосить: — Свежая! Свежая! За грош, за грош! — становятся на колени прямо на дороге и, вытащив чётки, начинают молиться. Семь престарелых домохозяек, держащих путь к ближайшей церкви св. Кирилла и Мефодия, становятся на колени прямо на дороге, вытаскивают чётки и начинают молиться. Восемь бредущих вместе угольщиков спрашивают друг друга, что здесь происходит и, напомнив друг другу, что идёт Великий пост, становятся на (весьма замурзанные) колени прямо на дороге, и, пошарив по карманам («Они точно где-то тут — ага! Знал же, что они тут!»), вытаскивают чётки и начинают молиться. Новопрорытая канава слишком широка, чтобы её перепрыгнуть и, за три минуты, все Пять Зубцов становятся непроходимы. И, пока всё прирастающая толпа опускается на колени, без конца повторяя по чёткам молитвы (или, в случае Иных Конфессий, рождественские гимны на староверхнегиперборейском, древнеаварском, средневековом словаческом, реформированном румынском и прочих богослужебных языках многоязычной Империи), настоятель св. Кирилла и Мефодия велит бить в колокола — всполошив этим также не очень-то близкие церкви св. Глеба, св. Бориса, св. Владимира, Страстных Мук, св. Николая Мирликийского, св. Петра в Узах, св. Екатерины Мученицы, св. Козьмы и Дамиана Исцеляющих Хворых Безвозмездно… над городом зазвучал перезвон их колоколов. Вследствие всего этого, паровые трамваи, конки, омнибусы, фургоны, частные экипажи и пешеходы скапливались друг за другом, заполонив улицы до самого Подъёмного моста и даже дальше, мешая ему подняться и этим связав движение по Малому Истру и просто Истру, а также, преградив Послеобеденному Товарному путь через улицу Станислава, этим связав уже железнодорожное сообщение до Будапешта и Белграда…

Трое мужчин во фруктово-овощном фургоне спрашивают друг у друга: что происходит? Ответа они никак не найдут. Один заявляет: — Ну, раз мы не можем проехать тут, а должны оказаться во дворцовой детской Лечебнице вовремя, то поворачивай направо…

— Тоже не проехать! Дьявол!

— Давай дальше, в следующий раз поверни налево…

— Бесполезно! Что?….

— Поднажми и правь к оврагу Гарликштрингера! — Они подстёгивают лошадь. Они поднажали. И ещё. Но они всё больше и больше отклоняются с пути, которым намеревались следовать, тревожно поглядывают на циферблат часов церковной колокольни и, с растущим беспокойством, сверяют свои часы.

Три угольщика спустились с Белой Горы, чтобы, согласно стародавнему обычаю, распевать на улицах за подаяние, облачившись в косматые козлиные шкуры: один с бубном, другой с барабаном, а третий с колокольчиком и трещоткой; замысел состоял в том, чтобы насобирать достаточно денег на старую добрую попойку в конце Великого поста, перед тем, как вернуться обратно на гору с тем, что, возможно, останется — внезапно один, завертев головой, обращается к прочим: — Слышь, браты, рази ж это не орёл?

— Какие те тут орлы, брат! Разве что сорока!

— Чувствую себя, как дома… почти…

— Слышь, мы ж не упились так, чтобы птиц слушать, вон, впереди куча народу, выдадим им четыре-пять куплетов из «В прозрачном озере лесном Гертруда мылась нагишом»[16]

Довольно скоро полиция взяла этих выпивох за шиворот.

Конечно же, никто не посмел приказать Эмме-Каттерине подняться, но были попытки приказать её фрейлинам и капеллану: — Поднимайтесь, мадам. Встаньте, отче, встаньте! Ну же, дамы, поднимайтесь! — Губы и пальцы продолжали двигаться, глаза обратились на их Царственную Госпожу. Её ответ был краток. — Матушка не велит, — молвила она.

Графиня Криц не смогла удержаться от триумфального ответа сконфуженному полицейскому чиновнику; — Изыди, Антихрист! — вскричала она.

Голос у ней был очень пронзительный.

Слухи о том, что «Большая Катинка припёрла Антихриста к стенке» дошли до суеверного и вечно бурлящего Южного Конца, из-за чего шлюзовики в Великом, Королевском и Малом Каналах, все как один снизили уровень воды, перекрыв движение по каналам; последствия этого отозвались на всём пути, вплоть до Гааги и Ростова-на-Дону; а кочегары Королевско-Имперской Центральной Отопительной Станции затушили огонь под бойлерами и запустили Великий Сигнальный Гудок, чтобы выдуть весь пар. Потом они помочились на тлеющие угли, чтобы окончательно их затушить. А затем всем скопом присоединились к толпе.

— Этот чёртов овраг ни черта не замощён! — восклицает один из мужчин в фургоне. — Медленнее, медленнее, медленнее…

— Нет времени, — задыхаясь, отвечает другой, — часы на Устройстве установлены и нельзя сорвать пломбу, не запустив их — о Боже! О Боже!

Третий, до сих пор держащийся веры в то, что невозможно доказать, а именно — несуществование Божества, заявляет, блестя потным лицом, — Никакого Бога нет.

— Да уж, я чертовски сильно в это верю! Смотри, смотри! Следующий проезд на улице забит и перекрыт! О Боже!