Чтение онлайн

— А фроры! Фроры! Слушайте: более лёгкий способ собирать налоги — фроры этого не желают. Лучший способ обустроить армию и флот: фроры этого не желают. Столь простой способ удовлетворить требования о бесплатном образовании: фроры совершенно не удовлетворены. Вечно мрачные, вечно хмурые, вечно холодные; Борг юк Борг как-то неплохо подметил: «Фроры всегда стараются плыть вверх по течению». Но почему, дорогой мой новый друг? Почему?

Его дорогой новый друг разгладил кукурузного цвета усики — и вправду задумался.

— Почему?

— Ну… граф Кальмар… по моему разумению… ни один народ по-настоящему не желает, чтобы им правил другой народ, плохо тот правит или хорошо.

Магнус пробормотал, что фроры по-настоящему не желают, чтобы ими вообще правили. Затем бормотание стихло. Потом он полуобернулся. — Вы упоминали о посещении дам. Тогда… позволительно ли спросить… как посетителю… о дамах, которых можно посетить? Не какое-то из тех тихих милых местечек, вроде пансиона для пасторских вдов. У меня на уме турецкие цыганки с буйными чёрными гривами, музыка барабанов, гармошки и бубна, и красное, как бычья кровь, вино… Э?

Словачеки, третий по численности (после готов и аваров) народ Скифии-Паннонии-Трансбалкании, разделялись во мнениях о Бустремовиче-Разбойнике. Некоторые до сих пор восхищались его прежним образом. Некоторые уже нет. Некоторые вообще никогда им не восхищались. Живописец-патриот Карпустанко изображал Бустремовича в героической позе, с большими и блестящими глазами, и с громадными закрученными усищами, достойными башибузука, но время его не пощадило. Большие глаза были теперь не столько блестящими, сколько налитыми кровью, поза сильно ссутулилась из-за искривившихся ног и впалой груди, а усищи обвисли и поседели. Кроме того, он, который когда-то гнездился в пещере, откуда нападал на турок и татар — и, по случаю, на всех, кто проходил мимо, не заплатив за защиту — теперь обитал в развалинах бывшего дворца в предместье Беллы, и делал это, с самого своего досрочно-условного освобождения и, полученного с имперской медлительностью, имперского же помилования. Проводил ли он свои дни, читая «Утешения Философии» Боэция[12]?

Нет, такого он не делал; он никогда не слыхал о Боэции и, кроме редких и неуверенных попыток знакомства с большими красными заголовками в требнике, Бустремович-Разбойник ничего не читал. Тайная полиция (предписанная форма: лазурные брюки, малиновый китель) время от времени напоминала Министерству Юстиции, что «исправившийся Бустремович-Разбойник» приложил руку (семь или восемь раз) к преступным заговорам нескольких видов, извольте взглянуть на приложенный документ. В результате Министерство Юстиции неизменно инструктировало Тайную полицию «не прекращать эти особо ценные отчёты, Искренне ваш, [подпись неразборчива]». В переводе: «Мы предпочитаем видеть его в Белле, собирающим незаконную дань с (к примеру) овощных фургонов, чем опять в Глаголицких Альпах, собирающим верховое ополчение. Вновь». Постепенно Тайная полиция впала в уныние. Как и Бустремович-Разбойник. Частенько он с тоской подумывал нарушить своё досрочно-условное освобождение и удрать, скажем, в Болгарию, откуда сможет набегать на греков. Или на турков.

Но годы топали по земле, словно громадный чёрный бык, а он ничего не делал.

Игнац Луи…

Игнац Луи, тихо постанывая от только что вернувшейся боли, что давно уже его мучила со случайными перерывами, стоит, изучая огромный лист пергамента на столе перед собой. Входит премьер-министр.

— Возможно, ваше Королевское и Императорское Величество пожелает выехать этим днём на коне Вайси.

— Нет, возможно, оно этого не пожелает. О, Боже, это кара мне за грехи!

— Но люди ждут этого, ваше…

— Этим людям придётся разочароваться, ох, праведники в Чисти…

— Но я взял на себя смелость оседлать его, ваше…

— Тогда возьми на себя смелость выехать на нём сам. Ох. Ох. ОХ!

— Мой конституционный совет…

— Провались ты со своим конституционным советом! Я шагу из дому не сделаю — только, конечно, как обычно, навестить милых детишек в лечебнице…

Премьер-министр всё ещё задерживается и, кажется, собирается настаивать дальше. Его Величество, со вставшей дыбом от ярости раздвоенной бородой, обращает к нему следующую речь, пожалуй, сомнительную в конституционном смысле: — Вон, ты, бургомистр-выскочка! Ах ты, висельник-гермафродит и ублюдок конюха: ВОН!

Премьер-министр, с завистью подумав о м-ре Гладстоне и м-ре Дизраэли, глубоко и покорно кланяется, и выходит ВОН. Игнац Луи, со стоном и хныканьем, возвращает своё внимание к диаграмме на столе. Постепенно стоны стихают. Внимание к своему генеалогическому древу успокаивает его. Палец монарха увлечённо прослеживает Династию со всеми её ответвлениями, включая отмеченные, как (морганатический), (незаконный), (невменяемый), но, тем не менее Королевский, тем не менее Императорский — (безумный). Так.

Мориц Луи и Матильда Гертруда. Так. Игнац Сальвадор и Эмилия Каролина. В точности верно. Так, значит, что получается. Сальвадор Игнац. Тереза Матильда. Хмм. Ну, Сальвадор Игнац не то, чтобы именно женился на ней, но, без сомнения, у него могла иметься, если не имелась, парочка жён в пожизненном заточении; в высшей степени приверженец канонического права был этот Сальвадор Игнац.

У каждого из этих монархов, благослови их Бог, имелись собственные маленькие причуды. Мориц Луи переменял мундир четыре-пять раз на дню, но его никогда не могли убедить переменить и нижнее бельё; Игнац Сальвадор постоянно переменял своё нижнее бельё и довольно часто брюки, но месяцами не снимая носил один и тот же жилет и сюртук. Максимиллиан III Игнац считал своей конституционной обязанностью объезжать вокруг Беллы, щедро бросая толпе золотые, как он думал, монеты; на самом деле его кошель умышленно заполняли свежеотчеканенными утяжелёнными копперками, постоянно штампуемыми именно для этой цели. Сальвадор Игнац большую часть времени проводил в церквях — хотя так и не научился почитать эйконы — «Мамочки, почему там такие уродливые святые?» стало, пожалуй что, его самым известным теологическим комментарием — но его невероятно влекли обетные картины, которых было полным-полно в ветхих, пропахших потом часовнях Старого Города. Поговаривали, что любимой его картиной было так называемое «Проникновенное Назидание Макушушки, Дочери Мастера-Трубочиста Брутша, Бывой Спасённой Из Тонущей Лодки Личным Заступничеством Архангела Ангело [князь-архиепископ Беллы, решительно утверждавший, что нет никакого Архангела Ангело, впоследствии всегда упоминался Сальвадором Игнацем как, «этот франкмасон»], Изображённое Не Меньше, Чем В 37 Красках Мастером Живописцем-Иллюстратором Порушко, Без Сомнений Исповедующим Веру, Принесённую Святыми». О, счастливчик, счастливчик Порушко! Когда обетной живописи стало не хватать, он перешёл на обложки для сигарных коробок; затем Королевско-Имперское покровительство позволило ему провести шесть лет и шесть месяцев, выписывая — разумеется, предварительно! — смертный одр Сальвадора Игнаца: со многими, многими фигурами мужчин, женщин и ангелов. Разве не напоминало это «Погребение графа Оргаса» Эль Греко?

Не очень.

Вскоре Игнац Луи звонит в колокольчик, на звонок откликается камергер, дворянин средних лет и многих титулов; — Слушай, сынок, — говорит его Величество, — скажи Великому Податчику, чтобы в сегодняшние мои подарки больным детишкам кроме букетов положили какие-нибудь жевательные конфеты и какие-нибудь малюсенькие игрушки, ага?

— Разумеется, государь.

— И, ох, сынок?

— Да, государь?

Его Величество погружается в раздумья. — Скажи. сынок. Есть такое место, называется как-то, вроде… э… Фрорланд… наверное?…

Камергера это не выбивает из колеи. — Я посмотрю в «Почтовом Вестнике», государь.

На это его Величество озаряется признательной улыбкой. Кивает. Камергер начинает удаляться. Останавливается. — Государь. Смиренно прошу прощения: как?

Так вышло, что Бустремович-Разбойник уже некоторое время замышлял некое действие, связанное с непокорным заправилой торговцев рыбой, не желающим выплачивать грабительскую дань полностью и в срок. Выслушав предложения Бруто и Пишто-Авара, Разбойник тут же понял, как ловко подойдёт туда его планируемое действие и, сунув два пальца в рот, коротко свистнул, подзывая подручных. Нерадивый рыботорговец подождёт… или, скорее, будет совсем забыт, ради того, что может стать для Бустремовича великой переменой: имея вёдра дукатов, ему больше никогда не придётся возиться с котлами рыбы — он сможет даже удрать в или через Болгарию, оттуда направиться в Турцию-в-Европе (или, если на то пошло, в-Азии), сменить шкуру, присягнуть султану и купить правление санджаком или пашалыком[13], вроде Малой Византии, самой южной полу-провинции Империи. Во внезапно оживившемся воображении Бустремович видел себя основателем династии, новым хедивом[14], новым Обреновичем или Карагеоргиевичем[15]…

— Да, Разбойник, — ответили подручные. — Точно, Разбойник! Так мы и сделаем, Разбойник!

— …а ты, Валлакаво, иди, вычисти тайную клеть в подвале и брось туда свежей соломы…

— Прости, Разбойник, в тайной подвальной клети обрушился потолок.

— Тогда используем ту, что в стене!

Никто не видел Бустремовича настолько взбудораженным, с тех самых времён, когда он прижигал татарам пальцы на ногах; и когда он крикнул подручным: «Шевелись!», те зашевелились.