«Долоховский текст» творчества Л.Н. Толстого: истоки, семантика, функции, контекст
Шрифт:
Л.Н. Толстой вёл дневники в течение почти всей своей жизни. Он начал их в 1847 году 18-летним юношей (студентом Казанского университета) и закончил в 1910 году 82-летним всемирно известным писателем. В содержательном и историко-хронологическом отношениях это, вероятно, одни из самых обширных писательских дневников.
В дневниках и письмах Толстого можно найти мотивы и черты, сближающие писателя как биографического автора с каждым из его важных персонажей. Общим местом стало сравнение деталей из дневников Толстого с образом Левина. Не менее очевидно и воздействие дневникового нарратива на автобиографическую трилогию. Вместе с тем проецирование духовно-биографического опыта графа Л.Н. Толстого на его произведения приводило к некоторым упрощениям.
К творчеству Л.Н. Толстого в советском литературоведении неоднократно применялось определение Н.Г. Чернышевского «диалектика души». Любопытно, что родившиеся в один год Толстой и Чернышевский почти одновременно начинают вести дневники, оба «регистрируют» жизнь, особенно жизнь внутреннюю 70 .
Впервые о «диалектике души» Чернышевский пишет в рецензии на повести Л.Н. Толстого «Детство» и «Отрочество» и «Военные рассказы». Критик отмечает, что «занимает… графа Толстого всего более – сам психологический процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобы выразиться определённым термином…» 71 . В большей степени, возможно, это диалектика души самого писателя – он будто расщепил её на множество слагаемых, осветив каждого важного героя своими идеями, чертами характера.
70
Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1995. С. 38–46.
71
Чернышевский Н.Г. Детство и отрочество: (Сочинение графа Л.Н. Толстого. СПб., 1856); Военные рассказы: (Графа Л. Н. Толстого. СПб., 1856) // Л.Н. Толстой в русской критике. 2-е изд., доп. М., 1952. С. 91–105.
На определённом этапе все главные и некоторые второстепенные мужские персонажи романа-эпопеи Л.Н. Толстого оказываются сопряжёнными с Долоховым, созвучными ему. Взаимосвязь образа Долохова с образами Пьера Безухова и Николая Ростова очевидна и на уровне сюжета, тогда как с образом Андрея Болконского образ Долохова «рифмуется» на идейном уровне. Неоднозначный персонаж, несомненно, привлекал внимание автора «Войны и мира».
Долохов – образ амбивалентный (связано это может быть и с наличием нескольких прототипов в основе образа, о чём см. далее): в толстовском тексте он и бестия, и хладнокровный игрок-бретёр, но при этом и чистая ангельская душа. Этой амбивалентностью он созвучен суждениям о человеке, данным в толстовских романах «от автора».
«Люди как реки: вода во всех одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то тёплая. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие…» [XXXII. С. 194],
– писал Л.Н. Толстой в романе «Воскресение».
Сам он, его взгляды и художественный мир произведений менялись со временем столь же сильно. В письме к А.А. Толстой от 17 октября 1863 г. Толстой отметил:
«Доказывает это слабость характера или силу – я иногда думаю и то и другое, – но я должен признаться, что взгляд мой на жизнь, на народ и на общество теперь совсем другой, чем тот, к[отор]ый у меня был последний раз, как мы с вами виделись» [LXI. C. 23], «мне трудно понять себя таким, каким я был год тому назад» [LXI. С. 24].
Лев Толстой в возрасте 21 года. 1849 г. Санкт-Петербург
Отметим, что, согласно дневниковым записям, молодой Лев Николаевич хотел «быть сколь можно холоднее и никакого впечатления не выказывать» [XLVI. С. 40]. В концептосфере образа Долохова концепт холода – один из ключевых (глаза-взгляды: «холодные», манера речи, даже корень фамилии – инверсия слова «холод»: «Долохов» – *«Холодов»). «Ни малейшей неприятности или колкости не пропускать никому, не отплативши вдвое» – писал далее в дневнике Толстой [XLVI. С. 41]; «Где её взять – любви и самопожертвования, когда нет в душе ничего, кроме себялюбия и гордости? Как ни подделывайся под самоотвержение, вся та же холодность и расчёт на дне» [LX. С. 112]. Легко вспоминается бескомпромиссность Долохова, его (вызванная ревностью) месть Николаю Ростову под видом карточного выигрыша. Деятельная, активная ревность вообще была для Толстого крайне значимым мотивом: общеизвестно, что трагедии «Анны Карениной» и «Крейцеровой сонаты» связаны именно с чувством ревности, очень значимо оно и в сюжете ранней повести «Семейное счастье».
Писатель не раз отмечал «толстовскую дикость» как особенную семейную черту, ярче всего проявившуюся в легендарном Толстом-Американце (главном прототипе Долохова), но свойственную в разной степени всем представителям этой фамилии. «Дикость» в образе Долохова проявляется очень ярко и в военных эпизодах, и в эпизодах мирных (которые он «взрывает» своим присутствием).
Важным связующим звеном между Толстым и созданным им образом Долохова служит карточная игра (в юности писатель был одержим ею, даже как-то проиграл в карты яснополянский дом – Долохов, впрочем, постоянно выигрывает). Л.Н. Толстой недаром смолоду составлял длинные списки правил поведения в жизни, чтобы усмирить в себе эту «семейную дикость», поставить её сначала в рамки важного для него в юности понятия «комильфо», а потом в другие, более серьёзные нравственные рамки-ограничения 72 . Л.Н. Толстой, говоря словами Ю.М. Лот-мана, «сотворил» 73 свою биографию, вытеснив из неё всё нежелательное, но вытесняя в текст – в том числе в образ Долохова.
72
О родственности стратегий этического самоограничения молодого Толстого и Жуковского см.: Янушкевич А.С. В.А. Жуковский и ранний Толстой // Лев Толстой и время: Сб. статей / ред. Э.М. Жилякова, И.Ф. Гнюсова. Томск, 2010. С. 51–61.
73
Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987.
Если обратить внимание на соотнесённость записей в дневниках писателя о Долохове и об охоте (и упоминание героя о своём «костромском медвежатнике»), то можно добавить ещё одну важную параллель. В ранних редакциях романа «Война и мир» дискурс охоты внедряется именно в описания Долохова:
«Долохову вдруг показалось так легко иметь дело, вместо этой грозной, таинственной массы, с румяным офицером и его солдатом, так охватило его это охотничье чувство, которое говорит так сильно о том, как бы убить зверя, что заглушает всякое чувство опасности, что он не испытывал другого волнения, кроме радости. <…> Зверь его был румяный офицер» [XIII. С. 401].
Характерно, что символика охоты не только никуда впоследствии не исчезла, но была преобразована в эпический символ «охоты» русского народа, победившего Наполеона и превратившего его в «раненое животное»:
«Очень часто раненое животное, заслышав шорох, бросается на выстрел на охотника, бежит вперёд, назад и само ускоряет свой конец. То же самое делал Наполеон под давлением всего его войска. Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперёд на выстрел, добежал до охотника, вернулся назад, опять вперёд, опять назад и, наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу» [XII. С. 91–92].
В своих дневниках Толстой часто пишет о Долохове одновременно с упоминанием об охоте:
«15 октября. Желчь, злился на охотника. Охота скверная. Две главы совсем обдумал. Брыков и Долохов не выходят. Мало работаю»; «17 октября. До обеда на неудачной охоте. Писать не хотелось очень. <…> Для Дол[охова] видел на охоте местность и ясно»; «20 окт[ября] Я истощаю силы охотой. Перечитывал, переправлял. Идёт дело. Долох[ова] сцену набросал» [XLVIII. С. 65].
Сам Толстой впоследствии охотиться перестанет, поставив себе очередную моральную рамку-ограничение. Долохов же весь – выход за любые рамки (пересечение «границ» – постоянный мотив, связанный с этим образом; об этом см. далее). Он словно с избытком проявляет в себе то, что сам писатель старался в своей личности подавить.
Парадоксальна и показательна не-семейственность или неудачливость семейной жизни каждого из прототипов Долохова, исключительно ярко отразившаяся в анализируемом литературном образе. Возможно, именно поэтому Толстой вытеснял из своей жизни эту «дикость» (из жизни – в текст, в образы, подобные образу Фёдора Долохова), но потом всё же и сам ушёл от своей большой семьи. М.Н. Громов отмечает:
«Нечто архаическое, первобытное, полузвериное может почудиться в уходе некогда могучего, но одряхлевшего старца из обжитого жилища в глухое место. Так ослабевшие животные, почуяв приближающуюся кончину и следуя заложенному инстинкту, покидают тех, с кем были вместе, и в одиночестве предают неумолимой конечной судьбе всего живого… Тут есть следование одному из природных инстинктов, которые в жизни Толстого, с его мощным, стихийным, оргическим началом, играли огромную роль… Толстой не мог тихо почить в уютной постели своего обжитого дома. Драма его бурной жизни не могла не закончиться трагической сценой ухода из неё. Подобный финал вполне закономерен для мятежной натуры бунтаря, восставшего против мира сего» 74 .
74
Громов М.Н. Драма жизни и мысли Л.Н. Толстого // Л.Н. Толстой в движении эпох: философские и религиозно-нравственные аспекты наследия мыслителя и художника. Материалы международного Толстовского форума, посвящённого столетию со дня смерти Л.Н. Толстого (пос. Лев Толстой Липецкой обл. – Тула, Ясная Поляна Тульской обл. – Москва, 20–25 ноября 2010 г.): В 2 ч. Ч. 2. – М., 2011. С. 120–121.