«Долоховский текст» творчества Л.Н. Толстого: истоки, семантика, функции, контекст
Шрифт:
Толстому, поклоннику Руссо, образ «естественного человека», нарушающего своим поведением общественные конвенции, всегда был очень близок. Во многом Долохов созвучен этому «естественному» человеку, но не миролюбивой модели Руссо, а как «зверь», «хищник», для которого война, «охота» и есть естественное состояние жизни (здесь заметно проявление «романтического» в герое: то, чего не могло быть у Руссо).
Отношения притяжения и отталкивания всё время возникали между биографической ипостасью авторской инстанции Толстого и Долоховым как воплощением символико-поведенческих сфер «война» и «охота».
Намеченные и проанализированные мотивные соответствия дают нам право считать образ Долохова в определённой мере автобиографическим – соответственно, самого Толстого в биографическом измерении авторской личности можно причислять к его прототипам.
§ 5. Топографическое, поведенческое и «природное» в образе Долохова: Кавказ, игра, собака
18 августа 1852 г. на Кавказе молодой Толстой записал в дневнике:
«Вот четыре правила, которыми руководствуются люди: 1) Жить для своего счастия. 2) Жить для своего счастия, делая как можно меньше зла другим. 3) Делать для других то, что желал бы, чтобы другие делали для меня. 4) Жить для счастия других. Целый день был на службе или с братом и офицерами. План романа начинает обозначаться» [XLVI. C. 139].
Именно здесь – в классическом для русской литературы эпохи романтизма кавказском ландшафте – впервые в творчестве Толстого появляется группа мотивов, обретающих потом своё завершение в образе Фёдора Долохова, чья характерологическая доминанта ярко отражает первое из правил: «жить для своего счастия». Данная запись в дневнике относится к периоду обдумывания Толстым «Казаков» – произведения, которое в итоге стало толстовским манифестом антиромантизма, попыткой рассказать правду о его Кавказе (Сьюзен Лейтон охарактеризовала кавказское творчество Л.Н. Толстого как «бунт против романтизма» 75 ). Однако романтической составляющей удалось вполне гармонично вписаться в некоторые части толстовской художественной системы, в том числе в рассматриваемый нами образ.
75
Layton S. Russian Literature and Empire. Conquest of Caucasus from Pushkin to Tolstoy. Cambridge Univ. Press, 1994. P. 233–252.
Ключевыми слагаемыми концептосферы образа Долохова, как уже говорилось, являются мотивы отстранённости, отчуждённости, инаковости, характерологически соотносящие тип Долохова с такими героями, как князь Андрей, Яшвин, Турбин-отец из «Двух гусаров», Хаджи-Мурат, и другими толстовскими персонажами. Важная составляющая таких образов – многообразные мотивы, связанные с лиминальностью, пограничностью, пороговостью (которые, в свою очередь, логично соотносятся с отчуждённостью), особенно «пороговые» ситуации «поединка» с судьбой и случаем (карточная игра, дуэль, охота, отчаянные выходки), типологическая связь с мифопоэтическим образом собаки/волка как пограничным образом.
«Кавказский» период жизни и творчества писателя (переломный, «пороговый» момент для него) послужил импульсом для раздумий над этими особенными чертами человеческой натуры. Кавказ и Восток вообще сыграли в становлении Толстого исключительно важную роль; научная литература на эту тему весьма обширна: Э.Е. Зайденшнур посвятила несколько работ восточному фольклору в творчестве писателя 76 , существенный интерес представляет также работа А.И. Шифмана «Толстой и Восток» 77 , в которой обобщены сведения о взаимодействии Толстого с восточными культурами. В книге Сьюзен Лейтон о русской литературной рецепции Кавказа содержится немало любопытных наблюдений о роли ориентальных мотивов в толстовском творчестве 78 . Стоит также отметить статью К. Султано-ва о кавказском тексте Толстого 79 .
76
Зайденшнур Э.Е. Фольклор народов Востока в творчестве Л.Н. Толстого // Яснополянский сборник. Статьи и материалы. Тула, 1960. С. 19–39.
77
Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. 2-е изд., перераб. и доп. М., 1971.
78
Layton S. Russian Literature and Empire. Conquest of Caucasus from Pushkin to Tolstoy. Cambridge Univ. Press, 1994.
79
Султанов К. «Переправиться через Терек», или Два берега одной реки жизни. Перечитывая Толстого // Вопросы литературы. 2011. № 3. С. 9–47.
Именно на Кавказе Толстой осознаёт себя писателем:
«Помните, добрая тётенька, что когда-то вы посоветовали мне писать романы; так вот я послушался вашего совета – мои занятия, о которых я вам говорю, – литературные» [LIX.
C. 119],
– признаётся он 12 ноября 1851 г. в письме к Т.А. Ергольской из Тифлиса.
Далее в письмах к ней Толстой рассказывает о необычной дружбе, завязавшейся на Кавказе между ним и его кунаком чеченцем Садо, который чудесным образом освобождает его от многочисленных карточных долгов (а до этого и сам Толстой спасает наивного Садо от офицеров-шулеров):
«Наделать долгов в России, приехать сюда и опять задолжать, меня это приводило в отчаяние. На молитве вечером я горячо молился, чтобы бог помог мне выйти из этого тяжёлого положения. Ложась спать, я думал: “Ну как же возможно мне помочь? Ничего не может произойти такого, чтобы я смог уплатить долг”. Я представлял себе все неприятности по службе, которые мне предстоят в связи с этим… Сегодня утром я получаю письмо от Николеньки вместе с вашим и другими – он мне пишет: “На днях был у меня Садо, он выиграл у Кноринга твои векселя и привёз их мне”» [LIX.
C. 150–151].
Так, именно в рамках кавказского хронотопа у Толстого впервые появляется очень важный для Долохова и его характерологических двойников мотив карточного выигрыша или проигрыша, меняющего ход жизни героя. Кавказ также бесповоротно меняет судьбу, открывает новые возможности. У Лермонтова в «Герое нашего времени» Грушницкий комментирует эту особенность кавказского пространства в диалоге с княжной Мери:
«И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? – говорила княжна.
– Что для меня Россия? – отвечал её кавалер, – страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь – здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами…» 80
80
Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени / изд. подг. Б.М. Эйхенбаум и Э.Э. Найдич. М., 1962. С. 67.
Романтическое, роковое появляется в кавказском тексте Толстого ещё в ранних повестях: «Набеге» (здесь возникает романтический образ офицера Розенкранца, который живёт «по Марлинскому и Лермонтову» [III. С. 22], «Записках маркера» (воспроизведение самой ситуации карточной игры). Своё дальнейшее развитие этот мотив получает в рассказе о спасении Турбиным-отцом молодого Ильина, проигравшего проезжему шулеру казённые деньги («Два гусара»), и наконец обретает законченный вид в истории о ссоре Николая Ростова с Долоховым, произошедшей после карточной дуэли, играющей в сюжете обратную – разрушительную – роль. В сюжете «Анны Карениной» появляется ещё один толстовский картёжник – Яшвин. Его дружба с Вронским представляет смягчённый вариант взаимоотношений Долохова и Курагина в романе «Война и мир». Д.С. Мережковский отмечал: «воздух, которым мы дышим в “Войне и мире” и в “Анне Карениной”, – один и тот же…» 81 ; К. Леонтьев указывал на то, что «психологический разбор» в «Анне Карениной» «точнее, вернее, реальнее, почти научнее, чем в “Войне и мире”» 82 . В «Анне Карениной» читаем: «Вронский уважал и любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не за его имя и богатство, а за него самого» [XVIII. С. 186]. Многие семантические характеристики образов, входящих в персонажные пары «Долохов – Курагин» и «Яш-вин – Вронский», настолько совпадают, что позволяют говорить о них как о сюжетных двойниках.
81
Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М., 1995. С. 81.
82
Леонтьев К. О романах гр. Л.Н. Толстого. Анализ, стиль и веяние. Критический этюд. М., 2012. С. 12.
Характерно, что в советских экранизациях «Войны и мира» (1965) и «Анны Карениной» (1967) роли Анатоля и Вронского играл один и тот же актёр – В.С. Лановой. Это ещё раз указывает на тождественный смысловой код персонажей, точно подмеченный режиссёрами. Так, в тексте «Анны Карениной» читаем:
«Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, – Яшвин был в полку лучший приятель Вронского. Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть всё таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вёл на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твёрдо, что считался первым игроком в Английском клубе» [XVIII. С. 186].
О Долохове в «Войне и мире» говорится: «Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы» [IX. C. 39]. Нравственная сила Долохова подчёркивается Толстым не раз. Образы Яшвина и Долохова восходят к одному источнику – к семейным преданиям о дяде Л.Н. Толстого Фёдоре Толстом-Американце. Поэтому очевидно сходство Яшвина и Долохова с ещё одним толстовским персонажем – Турбиным-отцом в повести «Два гусара». П. Громов в работе «О стиле Льва Толстого. “Диалектика души” в “Войне и мире”» делает интересное замечание: «Турбин-отец может там (в “Войне и мире”) присутствовать в роли полноправного партнёра Долохова, может даже выпить вместо него бутылку рому на открытом покатом карнизе окна» 83 . Эта эквивалентность образов очень важна – она выявляет родственную их суть: оба эти образа восходят к одному прототипу.
83
Громов П. О стиле Льва Толстого. «Диалектика души» в «Войне и мире». Л., 1977. С. 245.