«Долоховский текст» творчества Л.Н. Толстого: истоки, семантика, функции, контекст
Шрифт:
Возвращаясь к топографии образов, отметим, что на Кавказе Толстой впервые задумывается о том, что потом станет романом «Война и мир»:
«22 сентября. …Читал «Историю войны 13 года». Только лентяй или ни на что не способный человек может говорить, что не нашёл занятия. Составить истинную, правдивую историю Европы нынешнего века. Вот цель на всю жизнь. Есть мало эпох в истории, столь поучительных, как эта, и столь мало обсужённых – обсужённых беспристрастно и верно, так, как мы обсуживаем теперь историю Египта и Рима. Богатство, свежесть источников и беспристрастие историческое, невиданное – совершенство. Перед тем, как я задумал писать, мне пришло в голову ещё условие красоты, о котором и не думал, – резкость, ясность характеров» [XLVI. С. 141–142].
Чуть дальше в кавказских дневниках Толстого много сказано о таком резком, ясном характере, как Епифан Сехин: «2 октября. Любовался на Епишку… Особенный характер» [XLVI. C. 143]. То, что общение с ним было очень значимо для молодого Толстого, подтверждается и следующей записью: «21 октября. Писал мало (? листа). Вообще был целый день не в духе; после обеда помешал Япишка. Но рассказы его удивительны. Очерки Кавказа: 4) Рассказы Япишки: а) об охоте, b) о старом житье казаков, с) о его похождениях в горах» [XLVI. С. 146].
Некоторые черты Япишки (Епишки) впоследствии будут введены Толстым в структуру образа Долохова. В частности, это касается важных в контексте социальной маргинализации героя и приближения его к полюсу природы мотива охоты и повествовательных сближений героя с собакой. Например, показательна запись в дневнике писателя от 17–18 ноября 1853 г.: «Кто-то рассказал Епишке, что будто я отдал человека в солдаты за то, что он задушил мою собаку» [XLVI. С. 202]. Один из контекстных двойников Долохова в творчестве Толстого – Фёдор Турбин в «Двух гусарах» – также ставит жизнь собачью превыше жизни человеческой:
«– Блюхера накормить, Сашка! – крикнул граф.
Явился Сашка, с дороги выпивший стакан водки и захмелевший порядочно.
– Ты уж не утерпел: напился, каналья!.. Накормить Блюхера!
– И так не издохнет: вишь, какой гладкий! – отвечал Сашка, поглаживая собаку.
– Ну, не разговаривать! Пошёл, накорми.
– Вам только бы собака сыта была, а человек выпил рюмку, так и попрекаете.
– Эй, прибью! – крикнул граф таким голосом, что стёкла задрожали в окнах, и кавалеристу даже стало немного страшно.
– Вы бы спросили, ел ли ещё нынче Сашка-то что-нибудь. Что ж, бейте, коли вам собака дороже человека» [III. С. 130].
Такой же мотив встречается в черновых редакциях романа «Война и мир», где уже Долохов ставит жизнь собаки куда выше, чем жизнь солдата. В черновиках романа Долохов постоянно появляется в сопровождении собаки: «Он избил до полусмерти солдата, который за деньги служил ему, и изругал юнкера за то, что тот тронул его собаку» [XIII. С. 354]. «Долохов в своей синеватой фабричной шинели лежал ничком и выставлял хлеб в руке то с одной, то с другой стороны, заставлял ротную полулегавую собаку Гарсонку прыгать через себя и ласкаться» [XIII. С. 398]. «Ежели был бы дом у Долохова, то, вероятно, это была, по предположениям Ростова, какая-нибудь накуренная, загрязнённая комнатка с бутылками, трубками и собаками, в которой он держал свои чемоданы и ночевал изредка» [XIII. С. 545]. «Долохов в расстёгнутом бешмете с всклокоченными волосами лежал на низком турецком диване с большим белым янтарём трубки во рту и, лаская одной рукой бульдога, свернувшегося подле него на диване, разговаривал с приехавшим из Петербурга офицером…» [XIII. С. 880]. В окончательном же варианте сохраняется только отзыв о нём князя Андрея: «Убить злую собаку очень даже хорошо» [X. С. 110]. «Звериный» контекст образа остаётся и в других определениях. «Собачья» тема созвучна также заметкам в дневнике Толстого от 21 марта 1852 г.:
«Приехал Султанов, в восторге от того, что получил собак. Замечательная и оригинальная личность. Ежели у него не было страсти к собакам, он был бы отъявленный мерзавец. Эта страсть более всего согласуется с его натурой» [XLVI. С. 98].
Далее этот Султанов (отметим восточное происхождение самой фамилии) встречается в дневниках только в связи с упоминанием о собаках, а чуть позже Толстой добавляет: «Из собрания недостатков составляется иногда такой неуловимый, но чарующий характер, что он внушает любовь – тоже в известных лицах» [XLVI. С. 122].
Ерошка из «Казаков» (прообразом которого стал Епишка – Епифан Сехин) также впервые появляется в тексте в сопровождении собаки: «Лукашка узнал собаку соседа охотника, дяди Ерошки, и вслед за ней разглядел в чаще подвигавшуюся фигуру самого охотника» [VI. C. 24], причём себя он называет «старым волком» [VI. C. 146]. Он тот самый «естественный человек», искренне восхищавший молодого Толстого, всем своим существом соразмерный природе, а не людям:
«Дядя Ерошка был огромного роста казак, с седою как лунь широкою бородой и такими широкими плечами, что в лесу, где не с кем было сравнить его, он казался невысоким: так соразмерны были его сильные члены» [VI. С. 24].
Есть в описании Ерошки и громогласность, присущая всем персонажам, созвучным Долохову (а также Яшвину и Турбину):
«Крикнул он на собаку таким заливистым басом, что далеко в лесу отозвалось эхо», «обратился он к казакам без всякого усилия, но так громко, как будто кричал кому-нибудь на другую сторону реки» [VI. С. 25]. «Звучный голос старика, раздавшийся в лесу и вниз по реке, вдруг уничтожил ночную тишину и таинственность, окружавшую казака. Как будто светлей и видней стало» [VI. С. 35].
Эти детали можно сопоставить с характеристиками Долохова: «громко, звучно договорил Долохов» [VI. С. 141], «крикнул он так, что далеко по комнатам раздался его голос» [X. С. 357].
Связанность Долохова с восточной темой («на Кавказе был, а там бежал, и, говорят, у какого-то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова» [X. C. 325]), включённость его в жизнь Кавказа для Толстого крайне значимы: ни он сам, ни герой «Казаков» Оленин (в некотором смысле повторяющий путь Толстого на Кавказе) гармонии с миром горцев и природы не достигают (хоть переворот внутри них и происходит). Поэтому романтические похождения Долохова, предполагающие свободное взаимодействие с Востоком и его людьми, – очень важная характеристика. Персия в этом контексте обретает, несомненно, ключевое значение: рассказ о Долохове ведётся «на фоне» истории и культуры начала XIX в.: Толстому было прекрасно известно, что из Персии не вернулись А.С. Грибоедов и лермонтовский Печорин, Долохову же, по слухам, персидское предприятие явно удалось.
В «Хаджи-Мурате», одном из последних «восточных» произведений Толстого, парадигма «долоховского текста» вновь актуализируется. Сравним эпизоды:
«Впереди партера, в самой середине, облокотившись спиной к рампе, стоял Долохов с огромной, кверху зачёсанной копной курчавых волос, в персидском костюме. Он стоял на самом виду театра, зная, что он обращает на себя внимание всей залы» [X. С. 325]. Ср.: «В партере появилась заметная фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме… обращая на себя внимание всех зрителей» [XXXV. C. 48].
Оба этих зеркальных эпизода явно демонстрируют семиотическую инаковость образов героев, противопоставленных окружающему социальному контексту (неслучайно изображённому именно в виде зрителей), причём эта инаковость показательно связана с Востоком. Действие в обоих случаях также неслучайно происходит в театре: в образе Долохова ранних редакций «Войны и мира» театральность подчёркивается неоднократно. Ср. следующие характеристики речевого поведения героя:
«…сказал Долохов, с выражением неестественной торжественности, которая неприятно поразила всех слушающих» [XIII. С. 442]; «с выражением сухого напыщенного восторга» [XIII. С. 444]; «Долохов оживлённо сказал эту театральную речь (он весь вспыхнул, говоря это)» [XIII. С. 444].