Чтение онлайн

– Здравствуй, Мотя Ты что, уже готова?

– Уже, - поблескивая глазами и улыбаясь, ответила она.

– А что же мать приготовила тебе на завтрак?
– спросила Ефремовна у Моти.

– Картошки жареной с огурцами да молоко.

– А я вот супу своей наготовила. От картошки с огурцами в поле пить захочется, а где там вода.

– Ничего, Матрена Ефремовна, выдержим, не впервой.

– А может, сядешь супу поешь с Дусей? Дуся, улыбаясь и кивая головой, приглашала подругу к столу, но Мотя отказалась. А Дусиной, маме сказала: «Нет, Матрена Ефремовна, спасибо, не хочу. Я дома плотно поела.»

– Ну смотри, а то бы садилась!

– Нет, нет! Пойду корову выводить,- ответила она, а Дусе: «Ты быстрее, а то люди уже выводят.»

Дуся вдруг закашлялась и, превозмогая кашель, проговорила: "Куда ты меня гонишь? Через тебя чуть не подавилась"

– Ну ладно, я побежала, - сказала Мотя и скрылась за дверью.

– Соседи раньше сегодня встали и управились уже, а мы с тобой проспали, - ворчала мать, подавая молоко в кружке.

– Ничего, успеем, - успокаивала ее дочь.
– Вот молоко допью и я готова. А чтобы корову вывести, надо всего пять минут.

– Ох, дочка, дочка! Смотри там лучше за коровой, не очень на них там нажимайте. Это же не волы. Если угробишь корову, другой, такой уж не купим, а без коровы, ты сама знаешь, как будем жить...

– Да я что, не понимаю!
– резко ответила Дуся.
– Мне, думаешь, не жаль? Зашла сегодня к ней, а она смотрит на мои руки, и в ее глазах стоит ожидание и просьба. И так смотрит, смотрит на руки и облизывается своим шершавым языком. Все понимает, только сказать не может. А когда дашь ей что-то вкусненькое, она захватит языком - и в рот, и стоит спокойно так, жует и с благодарностью смотрит на тебя. Ну, я пойду, а то расплачусь еще, - И Дуся выбежала из хаты.

Прежде чем идти до коровы, она выглянула на улицу и, удостоверившись, что соседи уже вывели своих коров, избежала в хлев, выгнала свою Лысуху и стала ее поить.

Корова не спеша выпила пойло и, роняя с мясистых губ воду, стала облизываться.

– Ну, пошла! Дернув за веревку, прикрикнула на корову Дуся, но та, даже не шевельнув ногой, спокойно продолжала стоять, во всем своем величии и облизываться.

Тогда мать взяла хворостинку и стала подгонять корову, та тронулась от лохани. Так они вдвоем вывели кормилицу за калитку. Увидев на улице коров, Лысуха подняла кверху голову и протяжно заревела. Ей откликнулась другая, а затем третья и так несколько подряд - получилась как будто перекличка в строю солдат.

Через несколько минут на улице появился бригадир Иван Петрович, мужчина лет тридцати пяти, с раздавшимся во все стороны лицом и отвисшим уже брюшком. Лицо его лоснилось от жира, а правый глаз косил белым, в красных прожилках, бельмом. За это бельмо военкомат забраковал Ивана Петровича и не призвал в армию. А когда освободили село от немецких оккупантов его поставили бригадиром в одной из трех бригад.

– Ну что, все выставили на смотр свою тягловую силу?
– громко закричал он, подходя к женщинам и девчатам, стоявшим посреди улицы полукругом и обсуждавшим свои повседневные дела.

– Давно выставили свою кавалерию!
– в тон бригадиру за всех ответила Солоха, тонкая, высокая, как жердь, женщина и, засмеявшись, показала ряд наполовину выпавших редких зубов, потом, как бы спохватившись, убрала с губ улыбку и закричала таким звонким голосом на бригадира, как-будто звала кого с той стороны села.

– Иван Петрович! Кто же придумал такую басню: на коровах пахать? Скажи!

А?...

– Не пахать, а боронить. А это две вещи разные,- ответил на вопрос Солохи бригадир.

– Один черт, что пахать, что боронить, - не сдавалась Солоха.
– Одним словом, для коров гробиловка. Молочка тю-тю, не будет...

– Вон в других колхозах боронуют и ничего, а у нас вечно что-нибудь придумают. Молока не буде-е-, - передразнил он Солоху.
– Вон с хутора уже коров повели, когда я сюда бежал, а вы тут собрались и митингуете! Вороны хорошие разберут, а вам что останется? Тогда будет опять кто-то виноват.

– Ты, Иван Петрович, лучше скажи нам, кто придумал пахать или, как ты говоришь, боронить на коровах?
– напирала на него Солоха, поддерживаемая женщинами.
– Это не иначе как местное начальство!
– продолжала она.
– Из Москвы такого указания не могло быть!

– Ишь, ты, куда хватила! Москва даёт указания о поставке хлеба, и то области, а как его вырастить, это не ее дело.
– Вы скажите, пойдете боронить или нет?
– вспылил Иван Петрович.

– А зачем ехать, если ты говоришь, там борон не хватает нам, - ухватившись за сказанные бригадиром слова промолвила другая женщина, стоявшая рядом с Солохой.
– Вот скажи кузнецу, пусть он сперва отремонтирует все бороны, тогда и поедем.

– Что ты баламутишь народ, Нюрка? Смотри, где уже солнце, а мы тут демагогию разводим.

Солоха так и взвилась, как ужаленная осой.

– Мы, баламутим!?
– выкатив немигающие глаза и выпятив свою худосочную грудь она приблизилась к бригадиру.

– Это вы баламутите народ. Когда было видано, чтобы на коровах пахали? Наши деды, прадеды и мы сами, слава Богу, пожили на этом свете, но такого не слыхали, а вы и ваше начальство придумали такое, что и на голову не лезет. И набираешься нахальства обзывать нас баламутами.

– Письмо, бабоньки, надо писать товарищу Сталину о наших горе-начальниках, - предложила Солоха, обводя всех женщин взглядом, как бы ища у них поддержки.
– Он им покажет, как издеваться над простым народом. То фашисты издевались, а теперь пришли свои и тоже издеваться стали.

– О, смотрите на деревенскую писаку!
– тыча пальцем в Солоху, прокричал бригадир, воспользовавшись бабьим затишьем.
– Пиши, пиши! Ты хоть расписываться умеешь?

– И напишем! Вон у нас молодые девчата: они грамотные, напишут. Только тебе потом не поздоровится. Быстро свое брюхо уберешь.

– Пишите, я не против, - уже тише произнес бригадир. Он наконец понял, что криком тут не возьмешь, как-то с женщинами надо по-другому договариваться, а то можно и боронование сорвать. Уж за это председатель по головке не погладит.

И он решил попробовать подойти к ним с другой стороны.

– Женщины,- начал он,- успокойтесь! Пишите, я не против, но поймите, скоро обед, а мы до сих пор в поле не выехали, да что там поле, борон для себя не выбрали, - слезно стал умолять он их.

– Люди, поди, давно уж приступили к боронованию, мы все еще митингуем. А когда придет время урожай снимать опять на кого-то кивать будем. Что мы скажем своим сыновьям, мужьям и братьям? После таких убедительных слов женщины поутихли, не перестали кричать. Их раздражение сменялось угнетенностью, так как у каждой были на фронте ни отец, так муж, а то и сын, и они, как бы устыдившись своего поступка, быстро, опустив головы, разошлись, поймали своих коров, и повели на общий двор, где хранились сложенные еще до оккупации бороны. Там же лежали поделанные плотниками новенькие ярма.