Чтение онлайн

На первой же перемене в учительскую заглянул Сергей Стеклов и поманил меня. Я вышел в коридор.

–  Семен Афанасьевич, - сказал Сергей, отводя меня к окну, - если опять Павлушку признают каким-нибудь не таким и скажут отослать...

Я привык видеть его всегда спокойным. Он был одним из надежнейших моих помощников, а сейчас голос его срывался. Он тревожно заглядывал мне в глаза.

–  Не выдумывай, Сергей. Каким бы Павлушку ни признали, никому я его не отдам.

–  А вдруг, Семен Афанасьевич...

–  Говорю тебе, никуда вы не поедете.

–  Семен Афанасьевич, уж один раз...
– Он не договорил, еще раз пытливо посмотрел мне в глаза. - Ну ладно, - сказал он со вздохом. - Боюсь я...

Среди ребят не было ни одного, который не проходил бы по нескольку раз педологического обследования. "Ушлют", "переведут", "скажут - дефективный" то и дело слышал я в течение дня. А вечером ко мне пришел Жуков:

–  Семен Афанасьевич, нельзя ли меня освободить? Не могу я...

И этот, как Стеклов, удивил меня. Если есть натуры открытые, если есть люди легкие, простые и доброжелательные, то таким был Жуков. К нему каждый поворачивался своей доброй стороной, его у нас любили все. Его уважал Король, с ним считался Репин, перед ним преклонялись малыши. Он был неизменно справедлив и немалые свои обязанности нес легко. Никогда он не кричал, не горячился, только черные глаза его становились особенно серьезными, на некрасивое скуластое и губастое лицо словно тень находила, и мы уже знали: Саня чем-то недоволен или озабочен.

Вот он сидит передо мной, на себя не похожий: зубы стиснуты, брови свело к переносице, и говорит он, не поднимая глаз. В нем даже появилось какое-то сходство с Колышкиным и Коробочкиным - самыми хмурыми людьми в нашем доме.

–  Освободить от чего? От обследования?

–  Да. Семен Афанасьевич, я вам никогда про это не говорил... Не почему-нибудь, просто не люблю вспоминать...

Глухо, медленно он стал рассказывать, как жил два года назад в подмосковном детдоме.

–  Мучили нас там этими обследованиями с утра до ночи. Мы входить боялись в этот кабинет. С полу до потолка диаграммы какие-то, круги, стрелки, ничего не понять. Девочки почти все плакали. Да и нам тошно. Правда, как будто мы лягушки, а не люди! Сперва всякие задачки, загадки ну, я с этим справлялся. Картинки показывали уродские: "Какая тебе нравится?" - "Никакая не нравится". - "А почему?" А чего там может нравиться - всякое безобразие нарисовано, и рожи у всех безобразные. А один раз педолог мне говорит: "Я прочитаю тебе рассказ, а ты мне скажи, правильно или нет поступил тот, о ком говорится". И прочитал про парня, который украл у матери кошелек с деньгами. Я говорю: "Неправильно поступил". Тогда он говорит: "Почему?" - "Ну, потому, что украл". - "Ну, и что же, почему неправильно сделал, что украл?" - "Да он же, - говорю, - взял чужое, да еще у матери". - "А почему неправильно брать чужое?" Сто раз я ему говорю: нехорошо, нечестно, а он все свое: почему? Ну, и вот... уж сам не знаю как...
– Жуков глотнул, взялся рукой за ворот и с отчаянием договорил: Схватил я чернильницу да как запущу ему в голову! Тут все к нему кинулись, а про меня забыли. Я - из комнаты и на улицу. Сбежал... Семен Афанасьевич! Жуков тряхнул головой и посмотрел на меня расширенными глазами: - Семен Афанасьевич, освободите меня! Не могу я!

Назавтра с утра я отослал его в Ленинград, объяснив Софье Михайловне, в чем дело. Она согласилась и велела ему возвращаться последним поездом, хотя обычно у нас не было причин, по которым мы разрешали бы отлучаться с уроков.

А в доме началось обследование.

Ракова и Грачевский отобрали десять ребят разных возрастов и по очереди беседовали с ними у меня в кабинете, который они сочли более подходящим для этой цели, чем учительская.

Грачевский сидел в стороне и вел протокол - считалось, что испытуемый не видит его, не обращает на него внимания. Татьяна Васильевна устроилась на диване, а напротив нее сидел первый из испытуемых - Петя Ки-зимов.

–  Вот я покажу тебе картинки, посмотри их, - слышу я из своей комнаты (акустика у нас отличная, тем более что Гали с малышами нет дома и в моей комнате тихо), - и скажи мне, какая картинка тебе больше всего запомнилась. Какую картинку ты хотел бы взять себе?

Тишина. Я представляю себе, как Петька сосредоточенно рассматривает картинки. Потом он говорит убежденно:

–  Никакую не хочу.

Тут же даю себе слово посмотреть эти картинки, из которых Петька не выбрал себе ни одной.

–  Никакую? - удивленно переспрашивает Ракова. - Подумай хорошенько! Вот, взгляни: тут дети сидят за столом и пьют чай. А тут что?

–  Тут в карты играют, - пренебрежительно отвечает Петька.

Понятно, такая картинка его не соблазняет. Что вспоминать времена, когда грязный заморыш сидел на грязной койке в одном башмаке, мечтая отыграть второй! Давным-давно это ушло и забыто и никогда не повторится.

–  А здесь что? - спрашивает Ракова.

–  Здесь окошко разбили. Что ж хорошего?

–  Так, значит, ты никакую не хочешь?

–  Нет, - решительно отвечает Петька.

–  Ну хорошо. Теперь послушай, я прочитаю тебе начало рассказа, а ты закончишь его. Слушай внимательно: "Как только в руках Володи появятся спички, так и подожжет что-нибудь: то стог соломы, то сено. Около дома Ивана лежит куча сухих сучьев. "А чем зажечь?" - думает Володя. Забрел к Ивану, а там на столе зажигалка лежит. Увидел ее Володя и..." Ну, как ты думаешь, что он сделал?

–  Ясно: поджег.

Я чуть не охнул вслух. Мне тоже ясно: ответ Петьки непоправимо компрометирует его, и, наверно, ему уже приписали какой-нибудь "поджигательский комплекс", хотя я и сам ответил бы так же. Решаюсь на неэтический поступок: тихо, незаметно приоткрываю дверь. К счастью, она открывается в мою сторону и, к счастью, не скрипит.

–  Разве поджигать хорошо? - спрашивает Ракова, наклоняясь к Петьке.

–  Плохо.

–  Почему же ты думаешь, что Володя поджег?

–  О! - удивляется Петька. - Так не про меня же рассказ? А про этого... Володю. Сказано: "как увидит спички, так и подожжет". А тут зажигалку нашел. Ясное дело, поджег.

–  Но ты считаешь, что поджигать плохо?

–  Ясно, плохо. - А почему?

Петька пожимает плечами и молчит. И правда, что тут скажешь?

–  Ну, послушай еще один рассказ: "Павел часто ходил в кинематограф. Однажды шла особенно интересная картина, но как раз у мальчика денег не было. Толкался Павел у кассы и заметил, как одна женщина уронила на пол сумку. Павел поднял ее, подумал и..." Как ты думаешь, что он сделал?

–  А кто его знает.

Лицо у Петьки скучающее. Видно, ему уже изрядно надоели эти пустопорожние разговоры.

–  Ну, а ты как поступил бы? - допытывается Ракова.

–  Я бы сказал: "Гражданка, чего вы смотрите? Вот она, ваша сумка!"

Я вздыхаю с облегчением. Кажется, несколько смягчилась и Ракова.

–  Скажи, Петя, любишь ты кого-нибудь из родных? - спрашивает она.

–  А у меня их нет.

–  Где же они?

–  Померли.

–  Все умерли? А отчего?

О, черт! Петька ерзает на стуле. Вздыхает. Рукавом утирает лоб:

–  Я маленький был. Не знаю.

–  Ну, а как ты думаешь, Петя, надо слушаться отца, матери?

–  Ясно, надо.

–  А почему?

Снова молчание. Петька шумно вздыхает.

–  Скажи, Петя, кого ты называешь своим товарищем?

–  Павлушу Стеклова. И Леньку.

–  Нет, не то. Какие качества ты ценишь в товарище?

–  Качества? - с недоумением переспрашивает Петька.

Я тихо прикрываю дверь.

Учитель, воспитатель думает над каждым из ребят дни напролет, ищет ключ к каждому, ищет иной раз долго, мучительно. Настоящий воспитатель долгие месяцы, иной раз годы смотрит, наблюдает, думает, сомневается. А тут приходят люди в полной уверенности, что вот так, с ходу, залезая ребятам в душу, все раскроют и выяснят. Мы берегли наших мальчишек, боялись неосторожным словом разворошить в их сердце больное воспоминание, а тут человек, воображающий себя знатоком детской психологии и детской души, бесцеремонно выспрашивает: "Родители умерли? А отчего они умерли?"