Чтение онлайн

Мы с Сергеем выходим. У крыльца все еще толпа - шум, говор, должно быть в доме никто не спит.

–  Стукнули вы его? - с надеждой в голосе спрашивает кто-то у Стеклова.

–  Ты что, ошалел?

–  А чего он орет?

–  Ногу сломал, вот и орет.

–  А-а-а! - разочарованно тянет собеседник Сергея.

Я велел немедленно разойтись по спальням. Но спали в эту ночь плохо. Рано утром Галю около Нарышкина сменила Екатерина Ивановна, а Жуков пошел за хирургом, который жил неподалеку.

С хирургом нам пришлось познакомиться давно. Однажды Коршунов подавился рыбьей костью - сладить с ним было нельзя, он кидался, мотал головой, и совершенно выбившаяся из сил Галя с помощью Короля и Стеклова отвела его к Евгению Николаевичу Попову. Как уверяли наши, доктор только заставил Коршунова раскрыть рот и сразу вытащил кость, точно она сама прыгнула ему в руки.

Но теперь предстояло вызвать его к нам, да еще в такой ранний час. Вдруг не сможет прийти? А Нарышкину было худо. Всю ночь напролет он маялся, стонал и не сомкнул глаз ни на минуту.

Евгений Николаевич пришел и высоко поднял брови, поняв, что мы мало надеялись ьа его приход:

–  Где же это вы видели врача, который бы не пришел туда, где его ждет больной? Непростительно, что вы не прислали за мной ночью.

Он был высокий, толстый, совсем седой - даже брови белые, Вася Лобов с полотенцем через плечо, задрав голову (доктор был почти вдвое выше), проводил его к умывальнику. Вымыв руки, Евгений Николаевич подсел к кровати Нарышкина, с минуту молча, внимательно смотрел на него, потом обернулся к нам:

–  Что это он у вас в таком виде?

Вид был плачевный. Правда, рубашку удалось сменить, но штанину - весьма сомнительной чистоты - Галя просто разрезала, и весь Нарышкин, хотя и умытый, совсем не походил на остальных.

–  Он не наш! - не вытерпел Лобов и тут же исчез, словно ожегся о строгий взгляд Екатерины Ивановны.

–  Не ваш?

–  Он, действительно... по ошибке... попал сюда по ошибке, - не слишком уверенно объяснила Екатерина Ивановна.

–  По ошибке? Гм... Так. А это вы ему пристроили? - спросил Евгений Николаевич, убирая дощечку, которая была подложена под ноги Нарышкина. Галина Константиновна - ваш специалист по первой помощи? Умно, правильно сделали... Не кричи, не кричи, пожалуйста. Будь мужчиной. Так, так, так...

Пальцы его -сильные, умные пальцы хирурга - двигались легко. Ловко, не глядя, ощупывал он ногу и спокойно разговаривал с нами.

–  Ну что ж...

Мы не успели понять, что произошло: молниеносное, энергичное движение врача, отчаянный вопль Нарышкина - и снова спокойный голос Евгения Николаевича:

–  Вот и вправили. Все в порядке. Полежишь еще денек-другой, а там понемногу и ходить начинай. А царапины пустяковые, вон уже все подсохло.

–  ...Беспризорные, говорите? - спрашивал он меня немного спустя. - И этот, что за мной приходил, - тоже беспризорный? И вон тот? Как-то не вяжется... А с вывихнутой ногой - по ошибке? Что значит "по ошибке", если не секрет?.. А, вот оно что. Ну-ну... Очень, очень любопытно!

Настал час занятий. Екатерина Ивановна должна была идти в свою группу. Нарышкин уцепился за нее:

–  Не останусь один! Изобьют!..

–  Никто не тронет, уверяю тебя, - успокаивала Екатерина Ивановна.

Но Нарышкин даже зажмурился от страха и только мотал рыжей, вихрастой головой. Нет, нет, он ни за что не останется один!

–  Давайте я опять с ним посижу, - предложила Галя. - Хочешь, Костик, к Нарышкину?

Костик и Лена давно уже топтались возле больнички, стараясь заглянуть в дверь. Ясно, им хотелось поглядеть, кто это устроил такой переполох, из-за кого шумят ребята, кого лечил огромный седой доктор. На том и порешили. Галя с детьми отправилась к Нарышкину, я - в школу, где изо дня в день сидел на уроках, смотрел, слушал и учился.

–  В прошлый раз мы начали говорить о том, что называется окружностью, не так ли? - Владимир Михайлович стоит у стола, внимательно оглядывая класс. - И вы, Репин, попытались сделать это определение. Повторите его, пожалуйста.

Репин встает и произносит отчетливо:

–  Окружность - это линия, все точки которой равно удалены от одной.

–  Равно удалены от одной...
– задумчиво повторяет Владимир Михайлович и чертит на доске дугу. - Взгляните: вот линия, все точки ее равно удалены от одной - следовательно, это окружность?

Репин прикусывает губу, и прежде чем он успевает сказать слово, Король говорит с места не очень уверенно, зато очень громко:

–  Со всех сторон закрытая!

–  Погодите, Митя. Так как же, Андрей?

–  Окружность, - произносит Репин бесстрастным тоном, - это замкнутая линия, все точки которой равно удалены от одной.

В сторону Короля он не смотрит, но на слове "замкнутая" делает недвусмысленное ударение: вот, мол, на тебе!

Владимир Михайлович берет со стола черный шар. Мелом он чертит на шаре замкнутую волнистую кривую.

–  Как вы думаете, - обращается он к ребятам, - все точки этой кривой равно удалены от центра шара? Да, равно. Значит, это окружность?

Все видят, что в определении есть еще один пробел. По лицам ребят, по сосредоточенным взглядам и нахмуренным лбам я понимаю: тут важно не столько получить определение - важен самый процесс работы. Они думают, ищут, я прямо вижу, как ворочаются мозги в поисках недостающего слова - "плоская". Но это слово остается непроизнесенным: дверь класса открывается, на пороге Костик.

Ходить на третий, школьный, этаж им с Леной строго-настрого запрещено. Костик знает это и никогда здесь не показывается, впервые он нарушил запрет. Все головы повернуты к двери, на секунду мы все застываем в удивлении.

–  Король тут? - громко осведомляется Костик. - Король, послушай!..

Чья-то рука хватает Костика сзади, из коридора доносится испуганный Галин шепот:

–  Костик, ты с ума сошел! Кто тебе позволил?

–  Ой, мама, погоди! - кричит Костик уже на весь коридор. - Король, слушай, это Нарышкин унес горн! Он сам сказал!

48. В ВЕЧЕРНИЙ ЧАС

–  Эх, ты, умнее ничего не придумал? - услышал я еще из-за двери и, заглянув в больничку, увидел Глебова: он принес Нарышкину еду.

Нарышкин угрюмо отвернулся к стене и не ответил.

–  Слыхали, Семен Афанасьевич? - говорит Глебов, столкнувшись со мной в дверях. - Горн-то! А у нас что было, чего только не передумали! И Король на себя наговорил. Вот бесстыжая рожа Нарышкин! Да что с него возьмешь...

В лице и голосе Глебова - сознание собственного достоинства и безграничное презрение к Нарышкину.