Чтение онлайн

Во дворе было пусто - кто в мастерских, кто в школе. Я сел рядом с ним на ступеньки крыльца:

–  Ну как, выздоровел?

–  Болит еще маленько...
– тихо ответил он, сбоку поглядывая на меня из-под припухших век.

–  Что теперь с тобой делать? - сказал я раздумывая. - Оставить тебя или в милицию отвести?

Узкие глаза его сразу раскрылись во всю ширь. Он оторопело посмотрел на меня и не ответил.

Помолчали.

–  Приходи вечером ко мне в кабинет, - сказал я вставая. - Там решим.

После занятий ко мне подошел Жуков:

–  Семен Афанасьевич, меня Нарышкин просил сказать вам: нельзя ли ему остаться у нас?

–  А как ты думаешь?

–  Ну, Семен Афанасьевич, неужели выгоним?!

–  Давай-ка соберем совет.

50. КАК С НИМ БЫТЬ?

У нас в коммуне кабинет Антона Семеновича всегда был центром внимания и притяжения. Сюда, не дожидаясь специального заседания или собрания, мог прийти любой из нас - и маленький и большой, и воспитанник и учитель. Мог поделиться радостью и бедой, посоветоваться, попросить о чем-либо. А вечерние часы, по неписаному правилу, предназначались для тех, кто нуждался в помощи, в добром совете по самому личному, своему, чего никому не расскажешь - никому, кроме Антона Семеновича.

Если Антон Семенович куда-нибудь отлучался, вместо него оставался в кабинете кто-нибудь из педагогов, или секретарь совета командиров, или дежурный командир. Все в коммуне знали, что в кабинете есть кто-то, к кому можно обратиться в любом случае - всегда, каждую минуту.

Я старался, чтоб и у нас было так же. Когда я бывал в отлучке, кабинет не пустовал - там оставались Алексей Саввич, Софья Михайловна или Екатерина Ивановна. И нередко само собой получалось, что мы поручали побыть в кабинете Жукову - председателю совета детского дома - или просто дежурному командиру.

Привился у нас и другой коммунарский обычай - совету собираться тотчас, как только возникнет самая маленькая необходимость.

Кабинет мой был не так велик, как кабинет Антона Семеновича в коммуне, - в нем от силы помещалось человек пятнадцать. И не было длинного, неподвижного дивана вдоль стен. Но когда после особого, на этот случай придуманного сигнала прибегали и рассаживались ребята, я всякий раз заново радовался, как привету издалека. Я видел: разумные простые порядки и обычаи, сложившиеся там, за тысячу километров, возникают здесь сами собой, как естественное продолжение всего склада нашей жизни.

И вот собрался совет.

Ребята сели, потеснившись, на диван, по двое примостились на стульях. Нарышкин топтался у двери, пока я не сказал ему:

–  Присядь...

Он сел, неловко подобрав ноги под стул; руки тоже сейчас мешали ему: он сунул их в карманы, вынул, положил на колени, потом опустил вдоль тела, да так и остался.

–  Надо решить, как мы поступим с Нарышкиным, - сказал я. - Помните, как дело было? В первый день я вам сказал: кто хочет уйти, пусть уходит. Нарышкин захотел уйти. Тебя удерживали, Нарышкин?

Он привстал, но не ответил. Так же как днем, на крыльце, он не поднимал глаз.

–  Я тебя спрашиваю, Нарышкин! Тебя кто-нибудь удерживал?

–  Нет, - выдавил он наконец, по-прежнему уставясь в пол.

–  Что я сказал тебе, когда ты уходил?

Нарышкин вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:

–  Вы сказали: если заболеешь - приходи, вылечим.

Пришла моя очередь опешить! Сказано-то было совсем иначе: если заболеешь от грязи коростой - желаю, чтоб кто-нибудь тебя вылечил. Но возражать я не стал. Следовало напомнить Нарышкину и ребятам еще кое о чем:

–  Мы отпустили тебя по чести, так? А ты с чем вернулся? Пришел раз украл горн, пришел второй - опять хотел что-нибудь украсть. Но мы тебя приняли и вылечили. Нога больше не болит, ходишь?

–  Хожу...

–  Так вот, - обратился я уже ко всем ребятам, - думайте, решайте. А по-моему, незачем Нарышкину у нас оставаться.

–  Семен Афанасьевич, дайте я скажу, - говорит Жуков. Он встает, внимательно черными глазами оглядывает ребят. - А я думаю, давайте оставим его. Он и сам хочет.

–  Мало ли чего он хочет! - отзывается Король.

–  Нет, Саня прав, я не согласна с Семеном Афанасьевичем, - говорит Софья Михайловна. - Я за то, чтоб Нарышкин остался. Он мало был среди нас, но я уверена - много понял за эти дни.

–  А из чего это видно, что он понял? - с искренним недоумением произносит Володин.

–  Может быть, этого пока и не видно, но он, конечно, много передумал, оценил то, что пришел он сюда со злой мыслью, а ему не мстили, наоборот помогли. Кто же этого не поймет? Нарышкин видит, что здесь живут разумной, интересной жизнью, и я уверена, что он хочет остаться.

По очереди выступают Стеклов, Суржик, Подсолнушкин - все за то, чтоб Нарышкина оставить.

–  Пускай сам скажет, - предлагает Король.

Вот это-то мне и нужно: чтоб Нарышкин сам попросил, и не через Жукова, а прямо и перед всеми.

Молчание. Мы ждем. Я знаю, что сейчас происходит в душе у этого рыжего мальчишки. Изумление, страх, недоверие, любопытство, надежда - все смешалось. Да и осень на этот раз мой союзник: куда сейчас пойдешь? Тогда все-таки впереди были весна и лето...

–  Мне... Я бы... Я прошу оставить...

Произносятся эти простые слова с длинными, мучительными паузами. Можно подумать, что он заика, Нарышкин.

Голосуем. Все за то, чтоб Нарышкин остался. Я не требую от него никаких обещаний - все разумеется само собой. И сразу начинается деловой разговор.

–  Давайте подумаем, в какой отряд его определить, - говорит Екатерина Ивановна.

–  Тут главный вопрос: к кому? - Это вступает Суржик.

–  То-то и оно - к кому? - говорит Стеклов. - Ко мне не годится - очень уж велик. К Подсолнушкину если... но с Подсолнушкиным у меня на уме другое: я туда, если б не Король, Репина перевел бы. Нечего ему у Колышкина делать.

Король вспыхивает, как ракета, в желтых глазах - злые искры. Но он тут же сдерживается и только цедит сквозь зубы:

–  Да что я, без ума, что ли? Переводи давай, мне-то что?

–  В самом деле, - неторопливо говорит Екатерина Ивановна, - это ведь не загадка с волком, козой и капустой, которых непременно надо перевозить так, чтобы волк не оставался с глазу на глаз с козой, а коза - наедине с капустой. Королев и Репин - люди разумные, не драться же они будут! А ты, Колышкин, как думаешь: следует перевести Репина?