Чтение онлайн

–  Зайди ко мне завтра вечером, слышишь?

–  Слышу, - одними губами ответил он и снова отвернулся.

Я пошел дальше, унося в себе горечь и укоризну этого взгляда - я ощутил их так остро, как если бы Колышкин вслух упрекнул меня самыми беспощадными словами.

Никого нельзя упускать из виду, ни о ком ни на час нельзя забыть. Я знал это и все-таки забывал - в горячке, в работе, но разве это оправдание?..

Колышкин пришел ко мне в кабинет в ту самую минуту, когда Галя, выглянув Из соседней комнаты, позвала:

–  Иди-ка чай пить. Хоть раз с ребятами за столом посидишь.

–  Пойдем, Михаил, выпьем чаю, - сказал я Колышкину.

–  Так я ведь ужинал. Я здесь подожду.

Или, может, после прийти? - предложил он, не поднимая глаз.

–  Пойдем, пойдем...
– Я легонько подтолкнул его к двери.

Лена и Костик еще не спали, оба сидели за столом. Перед Леночкой стояло блюдце, и она шумно тянула из него чай. Костик уже покончил с чаем и теперь дожевывал булку. Все ясно: лишь бы оттянуть минуту, когда придется лечь, лишь бы подольше не спать. Потому что вот беда: как только голова коснется подушки, непременно уснешь! А вдруг тогда-то и начнется самое интересное? Вот, например, Колышкин пришел. Неужели же лечь спать и не дождаться, не дослушать, зачем он пришел? Про что будет говорить? Почему это он невеселый и все куда-то в угол смотрит?

–  Это ничего, что ужинал. Чай - с вареньем, а варенье из украинской вишни. Пей, пей, - говорила Галя, наливая Колышкину чаю.

Он сидел напротив меня, между Костиком и Галей, неловко положив на скатерть крупные, темные от загара руки. Он все еще не поднимал глаз, левая щека у него вздрагивала - дергался от напряжения какой-то непослушный мускул.

–  Налить еще? - предлагала Галя. - Ну, как тебе наша вишня? Ты никогда не бывал на Украине?

Он отвечал смущенно, односложно. Но Гале, видно, очень хотелось "разговорить" его.

–  Как в школе, не трудно тебе?

–  Нет. Екатерина Ивановна очень хорошо объясняет. Поневоле поймешь.

–  А как ты думаешь, что дальше будет делать Нарышкин?

Михаил помолчал, подумал:

–  Я вам так скажу: смотря, в какой отряд попадет. У Стеклова маленькие - ему неинтересно. К Володину - он сам больше Володина, он его слушать не станет. Можно, пожалуй, и у Суржика оставить. А то к Подсолнушкину бы - вот там ребята... Там Жуков. Да только вот Король - не стал бы отводить душу. Все-таки, сколько он из-за Нарышкина натерпелся...

–  Нет, - сказала Галя решительно, - на Короля это не похоже. Он лежачего бить не станет.

–  А что, если Нарышкина к тебе? У тебя тоже в отряде ребята большие, сказал я.

Ответ был самый неожиданный. У Колышкина сильнее задергалась щека, и он сказал негромко, через силу, то и дело останавливаясь и сглатывая, точно у него горло болело:

–  Семен Афанасьевич... вы только не обижайтесь... я с этим и шел, только не знал, как сказать... я из детдома уйду. Нельзя мне здесь... оставаться...

–  Это почему?

–  Не могу... не могу сказать... ну нельзя мне...

Малыши уставились на Колышкина во все глаза. Лена позабыла о чае, Костик застыл с куском во рту, щека оттопырилась. Но Колышкин не замечал уже ни их, ни даже Гали. Он теперь смотрел перед собой, куда-то мне в подбородок, и по лицу его катились слезы. Мне еще ни разу не случалось видеть его плачущим. Я поднялся, обошел стол и положил руку ему на плечо:

–  Послушай, Михаил, я вижу - говоришь ты не попустому. Верно, у тебя есть серьезная причина. Насильно держать тебя я не стану, но я должен знать, в чем дело. Мешают тебе дети - пойдем ко мне, поговорим.

Он помотал головой и остался сидеть за столом. Галя стала проворно укладывать ребят. Я пододвинул свой стакан, сел на место Костика и не спеша допивал чай, давая Колышкину время прийти в себя.

Он начал говорить, не дожидаясь дальнейших вопросов, - сначала с трудом, одолевая себя, выталкивая из горла каждое слово, а потом все быстрее, словно торопясь свалить с себя тяжесть, которая прежде, может, и не ощущалась, как что-то привычное, а теперь угнетала и давила, и уже не было сил терпеть ни минуты.

История была такая.

Год назад он проигрался Репину. Сначала игра шла на деньги - Колышкин спустил всё до копейки. Стали играть в долг. Когда дошло до двухсот рублей, Репин сказал: "Тебе их все равно никогда не отдать. Что будешь делать?" "Давай еще сыграем. Отыграюсь". И тут Репин поставил условие: если и на этот раз Колышкин останется в проигрыше, это будет означать, что он проиграл себя. "Это значит, - сказал Репин, - я имею право сделать с тобой, что хочу: велю - не отказывайся, ударю - не отвечай, и вообще ты больше себе не хозяин". Сыграли еще. Михаил проиграл. "Ну вот, - сказал Репин, - пока не отдашь двести рублей, считается - ты проиграл себя. Что хочу, то с тобой и делаю".

–  Ничего он такого не делал, - глухо, на одной ноте рассказывал Колышкин. - Нет, не бил. Нет. Я и раньше делал, как он велит. Но теперь уж знал: иначе нельзя. Когда вы пришли - помните? - он сказал: "Открой сарай, выпусти быка". Я не хотел, а он: "Ты что, забыл?" Я и выпустил Тимофея. Он вас тогда чуть не убил. А разве я хотел?.. Еще Репин велел, когда ночью дежурю, в случае чего тревогу не давать...

–  Ах, вот что! - сказал я.

–  Нет, нет, - заторопился Михаил, - когда Нарышкин первый раз приходил, я не дежурил. Тут я не виноватый. Но я знал, что это он, я его потом на базаре видел. А Репин велел молчать. Я и молчал. Ну вот, - продолжал он угасшим голосом, - так он велел одно, другое. Сперва было наплевать, а теперь чего-то не могу я. Денег мне этих взять неоткуда. Вот и решил: уйду. А вы не обижайтесь, Семен Афанасьевич...

Он замолчал - то ли с отчаянием, то ли с облегчением, что все уже сказано. Молчали и мы. Слышно было, как сонно посапывает в углу Костик. Хоть и любопытно было малышам, а уснули мгновенно, так и не дослушали, что же это с Колышкиным.

–  Послушай, - сказал , я наконец, - у меня к тебе просьба: ты подожди.

–  Семен Афанасьевич, уж лучше сразу, пока я решил!

–  Потерпи, прошу. Ты мне веришь? Совсем немного потерпи. Я тебе сам скажу, когда уходить.

Мы встретились глазами - Колышкин не отвел, не опустил своих, и я их не узнал. Я привык к его сонному взгляду, к глазам плоским и тусклым, словно бутылочное стекло, - взгляд их не освещал лица, не открывал никаких глубин, их уж никак нельзя было назвать зеркалом души. Теперь они были промыты насквозь, и в них, как в голосе, я без труда узнал и отчаяние и облегчение.

–  Подожди, Михаил, - повторил я.

–  Ладно, - почти шепотом сказал он.

52. НАЧИСТОТУ

Утром мне надо было непременно ехать в Ленинград - меня ждали в гороно, отложить эту поездку я не мог. Но и откладывать разговор с Репиным было невозможно. Я и так непростительно и легкомысленно затянул все это дело, полагаясь на целительную силу времени.

–  У меня к тебе просьба, Андрей: встреть меня с восьмичасовым. Я привезу книги.

Андрей отвечает мне благодарным взглядом - мы давно не разговаривали один на один.