Дороги Малого Льва
Шрифт:
Об этом Сольвейг и думала удрученно на всех уроках, даже замечание получила от
учителя музыки за рассеянность. А какая там музыка, когда родители ссорятся да еще из-за
женщины, которая твоя богиня! Конечно, ноги домой не шли. Она сидела в своем любимом
детском кафе, по-взрослому осмысливая происходящее и просто в тоске.
– Ох, уж эти мамаши... - к ней подсела улыбчивая женщина со стаканом темно-
вишневого сока, - строгая, да?
– Да, бывает, - вздохнула Сольвейг, увидев сочувствующий взгляд.
– Тебя всегда так домой загоняют?
– Давно уж не загоняли. Я ведь уже взрослая.
– Ну, это понятно...
– На нее что-то нашло в последнее время. С отцом ссорится, а на мне вымещает. Знаете,
домой даже идти не хочется.
– Знаю-знаю. Я вообще из дома убегала.
– Вы? Вы тоже ссорились с мамой?
– А кто не ссорился?
Женщина была интересная: волосы совсем белые, а брови совсем черные, словно
нарисованные углем. Глаза под ними тоже. Это и резало взгляд с непривычки, и притягивало.
Гранатовый сок в стакане был точно такого же цвета, как ее и губы, и ее облегающий свитер.
Огромные серьги в ушах довершали гипнотический эффект.
– Как тебя зовут?
– Солли.
– Знаешь, Солли, когда я ушла из дома на два дня, мои родители такие шелковые стали!
– Правда? И вам не влетело?
– За что? Они поняли, что затерроризировали меня в конец. Еще и извинялись.
– Нет. Мои не поймут.
– Думаешь?
– Вообще-то, папа все поймет. Он у меня такой добрый...
– Да?
– глаза незнакомки расширились.
– У меня самый лучший папа на свете, - заявила Сольвейг, - на работе говорят, что он
суровый... я а этого не чувствую. Он меня так любит!
Чернобровое лицо передернулось.
– Сок какой-то кислый, - сказала женщина и отставила стакан в сторону, - что за дрянь
здесь наливают?
– Не знаю. Всегда было вкусно.
– Я тут первый раз. И что твой папа?
– Мой папа все поймет, - продолжила Сольвейг, - вот мой брат... он, знаете, целых
шестнадцать лет пропадал, а его даже не ругали. Представляете? Все так обрадовались, когда
он вернулся!
– Представляю. Значит, у тебя еще и брат есть.
– Да!
– И он тебя тоже любит?
– Конечно. Он вообще добрый.
– 541 -
– Значит, все тебя любят, Солли. А за что же тебя мама ругает?
– Ей не нравится, чем я занимаюсь.
– Да? А чем?
Сольвейг было запрещено говорить, что она жрица Термиры. Это было тайной.
– Ну... ритуальными танцами, - сказала она уклончиво, - я танцую, а мама считает, что это
пустая трата времени.
– Глупая твоя мама. Танцы - это прекрасно.
– Конечно!
Сольвейг была так рада, что ее понимают и разговаривают с ней как со взрослой, что
даже забыла, что ей надо домой. День был солнечный. Снег за цветными стеклами стен
блестел на корках сугробов. Настроение потихоньку поднималось.
– Какое тут самое вкусное мороженое?
– спросила незнакомка.
– Все вкусные.
– А ты какое любишь?
– Сливочное. С розовой розочкой.
– Надо же. Я тоже люблю такое. Давай по стаканчику?
– Тут в вазочках.
– Значит, по вазочке. И чашечку кофе, идет? Я угощаю.
– Спасибо.
Незнакомка встала. Она оказалась очень высокая. Сольвейг подумала, глядя ей в спину,
что даже не спросила, как ее зовут, а это невежливо. Впрочем, спросить она так и не успела.
Последнее, что она видела перед темнотой - это круглое и белое лицо этой женщины с
угольными бровями и черным взглядом. Вкус горького кофе так и застыл во рту.
Потом ей было плохо. Так плохо, что и не передать. В полутемной комнате какого-то
подвала она была привязана к стулу с выкрученными руками, а два жутких урода сидели
напротив и обжирались ее энергией до отрыжки. Сольвейг слышала такие истории, но
никогда не думала, что это может случиться с ней. Она была Прыгунья, дочь полпреда и
жрица Термиры. Ни один кровосос не смел бы на нее покуситься. Она это знала наверняка. И
вот они так обнаглели!
Всё учли. Высосали до капли, чтобы даже веревки порвать сил не осталось.
– Смотри, краснеет, - хмыкнул один, похожий на мохнатого паука, его длинные
конечности имели по три сустава.
Второй напоминал свинью, пузатую, с надутыми щеками и крохотными злыми глазками.
– Это мы быстро исправим!
– Идиоты, - сказала она, собравшись с силами, - вы знаете, кто я?
– Какая нам наплевать?
– заржали оба, - сиди, сладенькая земляночка, и не рыпайся. А то
хуже будет.
– А вы знаете, кто мой отец?!
– Да хоть сам Президент. Плевали мы на вашу Землю! И на всех землян, вместе взятых!
– Мой отец - полпред!
– Помолчи, дура. Нужна нам твоя родословная! Нам нужна твоя энергия. Правда, Кабан?
– Эти земляне глупые, - кивнул пузатый, - думают, что нас что-то остановит. .
Оба рассмеялись.
– Мы пошлем полпреду соболезнования!
– Сволочи...
– она дернулась из последних сил и обмякла, - долго вы собираетесь меня
тут держать?
– Это - как Акула скажет. А мы бы тебя недельку-другую посмаковали, крошка.
– Ублюдки...
Сначала она не могла вспомнить, как тут очутилась. Помнила кафе «Ягодка», стеклянные
стены, мило разрисованные вишенками, земляничками и гроздьями винограда, солнечный
зимний день, сверкание снега, белое, чернобровое лицо незнакомки с гранатовыми губами.
Сольвейг еще не сомневалась, что эта улыбчивая женщина тут ни при чем. Что-то, наверно,
случилось после, после этого горького, противного кофе...
– 542 -
Потом эта женщина вошла в подвал. Даже узнать ее сразу было трудно. Черное
бархатное платье шуршало по грязному бетонному полу, вокруг шеи вились нити крупного