Чтение онлайн

По узенькой улочке, затененной перевесившимися через заборы сучьями яблонь и вишен, спешил отряд моряков, только что высадившихся с военных катеров на берег Волги. Моряки, ни минуты не передохнув, пошли к гремящему фронту.

Лена, заслышав гулкие шаги, оглянулась и увидев моряков, побежала им навстречу.

— Товарищи… родные… — страшно возбужденно заговорила она. Ее глаза радостно блестели. Она схватила командира за руку и потянула его вперед. — Товарищи!.. — Лена умоляла командира спешить и спешить.

Матросы, насупившись, шли молча. Глядя на юную красивую девушку, они поправили бескозырки, приосанились и, не спуская с нее глаз, хотели, чтобы она взглянула на каждого из них, взглянула хотя бы мельком, хотя бы полувзглядом, и тогда бы они… Лена стала для них точна знамя всего чистого и святого, ради чего они пришли сюда, ради чего готовы отдать свои жизни.

— Я с вами! — решительно сказала Лена.

— С нами нельзя, — строго сказал командир.

— С вами… с вами!.. — горячо и страстно говорила Лена.

— Дальше нельзя.

— С вами… с вами! — все так же требовательно стояла на своем Лена.

Командир приказал матросу:

— Задержать!

Матросы жалостливо воздохнули; им не хотелось расставаться с девушкой. Они, если бы позволил командир, сберегли бы ее, заслонили бы грудью всего отряда. Моряки с ходу пошли в атаку. На коренастом моряке, бронзовом от загара, нечаянно облившем себя горючей смесью, загорелась блуза; синеватые язычки пламени жгли ему тело. Моряк с треском разорвал блузу и, откинув в сторону горящие тряпки, полунагой побежал вперед. В душном и пыльном зное раздались крики:

— Ура! Ура-а! Ура-а!..

Вражеское командование, зная о подходе отряда моряков, послало против них самолеты, но самолеты опоздали: матросы уже ворвались в немецкое расположение и, тесня врага, преследовали его по пятам. Самолеты, покружившись над полем боя, покинули небо, сбросив бомбы на случайные цели. Моряки, точно девятый вал, смывающий все на своем пути, расчищали дорогу штыком и прикладом, укладывали врага гранатой и меткой пулей. Чтобы как-то ослабить и расстроить штурмовую атаку моряков, противник послал пикирующие бомбардировщики с воющими сиренами. Вой сирен и взрывы бомб за спиной не испугали моряков. Вражеские цепи, неся большие потери, устрашенные необратимой силой натиска, в панике побежали назад, стараясь оторваться от «черной смерти». Они открыли заградительный минометный огонь, отрезав путь к отступлению своим. И тут пошло взаимное истребление. Стон и крики, звон и скрип посверкивающего металла покрыли поле боя.

На три километра от завода отбросили гитлеровцев моряки, курсанты и рабочие отряды.

Затих бой, затих ветер, гарь битвы осела на окропленную кровью степь. Оранжевое солнце закатилось за приволжские высоты, на которых примолк и окопался потрепанный враг. Наступила ночь, душная, пыльная, тревожная.

Ранним утром по окопам рабочих батальонов разнеслась страшная весть: «Пропала Ольга Ковалева». Рабочие встревожились: «Не в плен ли попала? А быть может, убита?» — «Искать надо». — «Давно ушли на ее поиски».

Ольга, перевязав свою рану и отдохнув, упросила ротного командира пойти вместе с другими рабочими в разведку. Солодков умолял Ольгу не ходить в разведку. Наконец Александр договорился с ротным не пускать Ковалеву на ночной поиск, но Ольга, верная своей натуре, решительно заявила, что она самовольно уйдет в разведку. И ушла. Поначалу все шло хорошо. Рабочие сняли часового у штабного блиндажа, взяли в плен обер-лейтенанта, но на обратном пути, возвращаясь к своим, разведчики наткнулись на засаду, и в перестрелке Ольга была смертельно ранена. Ее вынесли и с воинскими почестями похоронили в садике родного завода, у главных ворот металлургического гиганта.

В тот день, когда гитлеровцы вышли к Волге северо-западнее тракторного, на Сталинград началось воздушное нападение. Первые самолеты немецко-фашистское командование бросило на центр города, и сотни бомб посыпались на театры и клубы, на школы и больницы, на жилые дома. К вечеру двадцать четвертого августа город был в огне. Взрывы рушили дома, взрывные волны вырывали окна и двери, крошили стекла. Огонь, раздуваемый знойным ветром, перекидывался от здания к зданию, и пожары, набирая силу, превращались в клокочущий смерч огня. Пылали целые кварталы, десятки улиц, горели сотни домов и построек. В неоглядный бушующий котел пламени враг непрерывно сбрасывал бомбы. Оглушая все вокруг, они поднимали высоченные столбы огня, дыбили огромные раструбы земли.

Люди в страхе бежали в дымную степь, прятались в сырых балках, бежали к Волге. На Волге полыхали причалы, товарные склады и лабазы, вдалеке горел нефтекараван, и густые облака дыма плыли над рекой. Скоро трудно было разобраться в улицах и переулках: все лежало в пепле и развалинах. Тухли топки в паровозах, на покоробленных рельсах стояли обгорелые вагоны; не стали звенеть трамваи, и рабочие шли пешком, торопились узнать, что стало с родным заводом и чем можно помочь ему. Рабочие — молчаливы, над ними пролетали «юнкерсы», «мессеры». Иные рабочие ложились на землю, другие ныряли в водопроводные люки, третьи, глянув в рокочущее небо, не меняя пути, шли дальше. Осунувшиеся лица — суровы и гневны.

На крутом спуске к центральной волжской переправе взрывом разметало повозки с ранеными бойцами. Санитары положили погибших на носилки, отнесли во дворик покачнувшегося дома и там похоронили.

Седой старик в зимнем пальто остановился возле дворика, долго крестился на могилу, шептал бескровными губами какую-то заупокойную молитву. Старика вели под руки две такие же, как и он сам, древние старушки. Они, шаркая усталыми ногами, перешли улицу Халтурину и побрели к мясному рынку. У кирпичной стены они увидели в кровавой луже женщину.

— Детей моих спасите. Де-тей, — сквозь зубы говорила умирающая мать.

У ее изголовья сидел лет семи мальчик и полулежала на грязном мешке лет трех девочка. Из шейки девочки сочилась кровь.

В полночь двадцать четвертого августа огромным костром пылали три центральных района города. Горячий ветер гнал на Волгу тучи искр. Волга казалась багрово-красной, словно огонь высушил воду и река несла поток расплавленного металла. Высоченный пласт воздуха над городом и Волгой, насыщенный едким дымом и горячим пеплом, казалось, тоже горел.

На центральной площади метался безумный старик. Обежав раза два праздничную трибуну, он вскочил на нее и дико закричал:

— Люди, глядите — горит. Дочка… моя дочка, моя… а-а-а!..

Заметив бегущего подростка (это был Алеша Лебедев), сумасшедший закричал:

— Убью! Зарежу!

Обернувшись, Алеша понял, что лохматый старик с куделистой бородой не шутит, и он спрямил дорогу к Дубкову. Павла Васильевича дома не оказалось. Лексевна стояла над раскрытым сундуком, не зная, что из него взять, а что оставить.