Чтение онлайн

Хорнбим взошел на помост, сжимая в руке бумаги, и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Толпа притихла, и в наступившей паузе какой-то мужчина крикнул:

— Брехня!

Острота вызвала всеобщий хохот, и Хорнбим был сбит с толку.

Однако он быстро оправился.

— Избиратели Кингсбриджа! — начал он.

Из тысячи или около того людей на площади слушала примерно половина. Однако в городе было всего сто пятьдесят избирателей. Большинство сегодняшних слушателей не имели права голоса, и многих это возмущало. В тавернах шли гневные разговоры о недостатках «наследственного правления» — эвфемизм для короля и Палаты лордов, которых по закону нельзя было критиковать.

Самые радикальные завсегдатаи таверн с одобрением отзывались о Французской революции. Сэл говорила о Франции с партнером Кита, Роджером Риддиком, который там жил. Роджер не испытывал ничего, кроме презрения, к англичанам, одобрявшим революцию. Она сменила одну тиранию на другую, говорил он, а англичане пользуются гораздо большей свободой, чем их соседи. Сэл ему верила, но говорила, что недостаточно просто утверждать, что в Англии не так плохо, как в других местах. Несправедливости и жестокости все еще было предостаточно. Роджер не спорил.

— Наш король и наша Церковь под угрозой, — сказал Хорнбим.

Сэл уважала Церковь, или, по крайней мере, некоторую ее часть, но до короля ей не было дела. Она догадывалась, что большинство фабричных рабочих чувствуют то же самое.

Кто-то рядом с Джарджем крикнул:

— Король для меня никогда ничего не делал!

Это вызвало одобрительные возгласы толпы.

Хорнбим заговорил о Бонапарте, который теперь был императором французов. Здесь Хорнбим стоял на более твердой почве. У многих рабочих Кингсбриджа сыновья служили в армии, и они видели в Бонапарте правую руку Сатаны. Хорнбим сорвал несколько одобрительных возгласов, понося его.

Он говорил о Французской революции, намекая, что виги ее поддерживали. Сэл гадала, сколько людей на это купится. Некоторые в толпе, возможно, и да, но большинство из тех, кто имел право голоса, были более осведомлены.

Величайшей ошибкой Хорнбима была его манера. Он говорил так, словно отдавал распоряжения управляющим своих фабрик. Он был тверд и авторитетен, но холоден и недружелюбен. Если обращения к избирателям что-то и могли изменить, то это лишало его голосов.

В конце он вернулся к теме короля и Церкви и заговорил о необходимости уважения к обоим. Это была совершенно неверная линия поведения с фабричными рабочими, и улюлюканье и свист стали громче. Сэл протиснулась сквозь толпу, чтобы встать рядом с Джарджем. Увидев, как Джек Кэмп наклонился и поднял камень, она схватила его за руку и сказала:

— Ну-ка, Джек, подумай дважды, прежде чем пытаться убить олдермена.

Этих слов было достаточно, чтобы отбить у того всю охоту.

Хорнбим закончил под жидкие аплодисменты и громкий свист. «Пока все идет хорошо», — подумала Сэл.

Эймос повел себя совсем иначе. Он взошел на помост и снял шляпу, словно выказывая уважение к слушателям. Он говорил без бумажки.

— Когда я спрашиваю жителей Кингсбриджа, что их сегодня беспокоит, большинство называют две вещи: войну и цену на хлеб.

Это сразу вызвало взрыв аплодисментов.

Он продолжил:

— Олдермен Хорнбим говорил о короле и Церкви. Никто из вас мне об этом не упоминал. Думаю, вы хотите мира и хлеба по семь пенсов за буханку.

Начались одобрительные возгласы, и ему пришлось повысить голос, чтобы закончить мысль.

— Я прав?

Возгласы переросли в рев.

Враждебность к войне не ограничивалась рабочими. Среди тех, кто имел право голоса, было немало людей, уставших от нее за двадцать лет. Слишком много молодых людей погибло. Многие хотели вернуться к нормальной жизни, когда европейский континент был местом для путешествий, где можно было купить одежду в Париже и посмотреть на руины в Риме, а не местом, куда твои сыновья отправлялись умирать. Но большинство членов парламента были сосредоточены на победе, а не на мире. Некоторые избиратели могли посчитать, что парламенту нужно больше таких людей, как Эймос.

Он был прирожденным оратором, подумала Сэл, из тех, кто мог завоевать толпу, не прилагая видимых усилий. Часть его обаяния заключалась в том, что он и сам не знал, насколько обаятелен.

Освистывали его мало, и камнями никто не бросался.

Когда все закончилось, она поздравила Эймоса.

— Вы им понравились, — сказала она. — Гораздо больше, чем Хорнбим.

— Полагаю, да, — ответил он. — Но Хорнбима они боятся больше.

*

Голосование состоялось на следующее утро. Сто пятьдесят семь избирателей Кингсбриджа втиснулись в Ратушу. Люк Маккаллох и его помощник сидели за столом в центре зала, у каждого был алфавитный список. Избиратели толпились вокруг стола, пытаясь привлечь внимание Маккаллоха. Когда он ловил чей-то взгляд или слышал имя, он сверялся со своим списком, чтобы убедиться, что человек зарегистрирован, а затем громко повторял имя. В этот момент избиратель выкрикивал, за кого он голосует, и Маккаллох писал «Х» или «Б» рядом с именем избирателя.

Хорнбим испытывал приятное чувство самоуважения каждый раз, когда кто-то голосовал за него, каждый голос за Эймоса Барроуфилда заставлял его морщиться. Голосование шло медленно, и он скоро сбился с точного счета. Все, с кем Хорнбим вел дела, голосовали за него, он позаботился об этом во время своих личных визитов. Но будет ли этого достаточно? Единственное, в чем он был уверен, это в том, что ни одному из кандидатов не удастся вырваться далеко вперед.

Прошло почти два часа, но наконец Маккаллох крикнул:

— Есть ли еще желающие проголосовать? — и никто не ответил.

Затем он и его помощник начали считать. Когда оба закончили, помощник что-то прошептал Маккаллоху на ухо, и Маккаллох согласно кивнул. Но затем они пересчитали снова, просто чтобы убедиться. Похоже, результат был тот же, потому что Маккаллох встал.

— Член парламента от Кингсбриджа был избран в ходе свободных и честных выборов, — сказал он и в зале стало очень тихо. — Настоящим я объявляю победителем Джозефа Хорнбима.

Его сторонники разразились аплодисментами.

Когда аплодисменты стихли, один из сторонников Барроуфилда громко сказал:

— В следующий раз, Эймос.

Алан Драммонд, торговец вином, пожал руку Хорнбиму и поздравил его. Его сын и внук Хорнбима были друзьями. Вчера днем они играли в футбол, и Джо попросил разрешения остаться на ночь у Драммондов.

— Полагаю, наши мальчишки хорошо провели время, — сказал теперь Хорнбим. — Наверное, всю ночь проговорили о девчонках.

— Несомненно, — ответил Драммонд, — но я был удивлен, не увидев их сегодня утром в церкви. Может, вам стоило поднять их с постели.

Хорнбим был озадачен.

— Мне стоило их поднять? Но они ведь были у вас дома.

— Нет, у вас, прошу прощения.

Хорнбим был совершенно уверен, что мальчики не ночевали у него дома.

— Но Джо сказал мне, что остается у Сэнди.

Двое мужчин в недоумении уставились друг на друга.

— И я заглянул сегодня утром в комнату Сэнди, — добавил Драммонд, — его постель была нетронута.

Это, казалось, все прояснило.

— Тогда они, должно быть, у меня дома, — сказал Хорнбим. — Очевидно, я неправильно понял.