Чтение онлайн

Махеш Капур сидел за письменным столом в углу кабинета. Две узкие скамьи вдоль стен были заняты самыми разными людьми: фермерами, торговцами, мелкими политиками – словом, просителями всех мастей. На стуле напротив Махеша Капура сидел пожилой учитель. Он был моложе министра, но выглядел куда старше: сказывались годы тяжелого труда и забот. Он с юных лет боролся за независимость Индии и оттого значительную часть жизни провел в тюрьме; его семья обнищала; в 1921 году он получил степень бакалавра искусств – в ту пору с такой квалификацией он мог многого добиться и занимать сейчас высокую должность в правительстве, но в конце двадцатых бросил все, чтобы пойти за Гандиджи. Идеалистические убеждения стоили ему очень дорого. Пока он сидел в тюрьме, его жена, оставшись без поддержки, умерла от туберкулеза, а дети искали пропитание на помойках и жили на грани голодной смерти. Потом Индия получила независимость, – казалось бы, он не зря принес столько жертв, и светлое будущее, за которое он так самозабвенно боролся, уже близко. Однако его ждало горькое разочарование. Он увидел, как коррупционеры накинулись на систему распределения продовольствия и систему правительственных контрактов с прожорливостью, какой не могли похвастаться даже британцы. Полиция открыто вымогала деньги у народа. Хуже того, местные политики, члены местных партийных комитетов, работали в сговоре с коррумпированными чиновниками. Когда старик от имени жителей своего района обратился к главному министру С. С. Шарме с жалобой на определенных высокопоставленных лиц и просьбой принять меры, тот лишь устало улыбнулся и сказал ему: «Мастерджи, ваш труд учителя – святой труд! А политиков можно сравнить с шахтерами. Разве мы виним шахтеров за то, что их лица и руки черны?»

Старик пришел теперь к Махешу Капуру, дабы убедить его, что члены партии Конгресса заботятся только о своих интересах и так же, как британцы, ущемляют права простого народа.

– Ума не приложу, что же вы, уважаемый Капур-сахиб, до сих пор делаете в этой партии? – сказал он на хинди с аллахабадским, не брахмпурским акцентом. – Вам давно пора уходить!

Старик знал, что его прекрасно слышат все присутствующие, но это его не смущало. Махеш Капур посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Мастерджи, времена Гандиджи давно прошли. Я видел его в зените карьеры и видел, как он растерял влияние, – предотвратить раздел страны ему так и не удалось. Однако он был мудр и понимал, что его власть и дар вдохновителя не абсолютны. Как-то раз он сказал, что вся магия была не в нем, а в сложившийся ситуации.

Старик помолчал, едва заметно жуя губами, а потом задал вопрос:

– Министр-сахиб, что вы хотите сказать?

Перемена в его тоне и уважительном обращении не ушли от внимания Махеша Капура. Ему стало неловко за уклончивый ответ.

– Мастерджи, – продолжил он, – я, конечно, пережил немало страданий и невзгод на своем веку, но вы страдали больше. И поверьте, меня тоже печалит происходящее. Но я боюсь, что снаружи, за пределами партии, смогу сделать еще меньше, чем изнутри.

Старик едва ли не себе под нос пробормотал:

– Гандиджи правильно предсказывал судьбу Конгресса после их прихода к власти. Поэтому он и считал, что партию необходимо распустить, а все ее члены должны посвятить жизнь общественной деятельности.

Махеш Капур не стушевался и ответил просто:

– Сделай мы так, в стране воцарилась бы анархия. Долгом тех из нас, кто в конце тридцатых имел какой-никакой опыт в управлении провинциями, было сохранить работу административных органов. Вы правильно описываете то, что сейчас происходит в стране. А ведь раньше в политике денег не было. Вы сами сидели в тюрьме, ваши дети голодали. Теперь в политике есть деньги, и, разумеется, в игру полезли любители легкой наживы. Все очень просто: уйдем мы – придут они. Взгляните на этих людей. – Он обвел рукой сидевших в кабинете и разгуливающих по двору и продолжал уже тише, так, чтобы его слова доходили лишь до ушей старика: – Вы не представляете, сколько здесь тех, кто пришел выпрашивать у меня местечко в партийном списке на предстоящих выборах. Вы не хуже меня знаете, что во времена Британской Индии все было иначе: предложи я им такое счастье, они тут же задали бы стрекача!

– Так я и не предлагаю вам уходить из политики, Капур-сахиб, – сказал старик. – Помогите создать новую партию! Пандит Неру считает, что ему не место в Конгрессе, это все знают. Он возмущен тем, какими путями Тандонджи хочет попасть в президенты. Пандитджи почти утратил власть, это тоже всем известно. Как и то, что он очень высокого мнения о вас, Капур-сахиб. Думаю, ваш долг – поехать в Дели и уговорить его покинуть Конгресс. Если пандит Неру и другие недовольные образуют новый союз, у вас будет хороший шанс победить на следующих выборах. Я в это верю, – если б не верил, давно уже впал бы в полное отчаяние.

Махеш Капур кивнул и сказал:

– Я хорошенько обдумаю ваши слова, мастерджи. Не буду вас обманывать и утверждать, будто такая мысль не приходила прежде мне в голову. Но к любым переменам нужно подходить с умом, тщательно рассчитав время, и я попрошу вас удовольствоваться этим ответом.

Старик кивнул, встал и ушел – с выражением неприкрытого разочарования на лице.

6.13

В тот день Махешу Капуру пришлось поговорить со многими – кто-то подходил по одному, другие парами или небольшими группами, а третьи – целыми толпами. С кухни приносили чашки с чаем и уносили их обратно пустыми. Начался и закончился обед, а голодный, но полный сил министр-сахиб все работал и работал. Жена послала за ним слугу, однако Махеш Капур лишь раздраженно от него отмахнулся. Ей бы и в голову не пришло поесть первой, до мужа, однако ее волновал не собственный голод, а то, что муж нуждается в еде и не чувствует этого.

Махеш Капур проявлял чудеса терпения с теми, кто пришел к нему на аудиенцию: с людьми, пытающимися любой ценой пробиться в партию, подхалимами и лизоблюдами, политиками всех мастей и степеней честности, советчиками, сплетниками, агентами, ассистентами, лоббистами, депутатами Заксобрания, их коллегами и помощниками, местными коммерсантами в одних дхоти (пусть и роскошных, стоимостью в десятки тысяч рупий), надеявшимися получить контракт или сведения или же просто возможность потом говорить всем, что их принимал сам министр по налогам и сборам; с хорошими людьми, счастливыми людьми, несчастными людьми (последних было значительно больше), а еще с теми, кто был проездом в городе и заглянул выразить свое уважение, с зеваками, которые глядели на него разинув рот и не понимали ровным счетом ничего из того, что он говорил, с людьми, задумавшими сманить его на правую сторону, и с людьми, желавшими затолкать его поглубже влево, с членами Конгресса, социалистами, коммунистами, активистами индуистских реформаторских движений, с бывшими членами Мусульманской лиги, желавшими попасть в Конгресс, с сердитыми депутатами из Рудхии, возмущенными произволом местных чиновников. Как писал один губернатор о происходивших на его глазах выборах в окружные администрации конца тридцатых годов: «…и не было предела людской мелочности, крохоборству, ничто не казалось им слишком незначительным, местечковым и очевидно безосновательным». Местные лидеры из кожи вон лезли, пытаясь обратиться к крупным политикам через головы своих региональных чиновников.

Махеш Капур слушал, объяснял, примирял, объединял одни дела и распутывал другие, строчил записки, отдавал распоряжения, говорил громко, говорил тихо, изучал копии новых списков избирателей, пересмотренных в преддверии грядущих всеобщих выборов, злобно и резко осаживал одних, сухо улыбался другим, зевал с третьими, однажды встал – когда вошел прославленный адвокат – и попросил подать тому чай в более дорогой и изящной посуде.

В девять часов он объяснял свое понимание того, как именно будет приведен в исполнение «Индийский кодекс», фермерам, которые волновались и негодовали, что отныне право на землю принадлежит не только их сыновьям, но и дочерям (а значит – и их мужьям) – согласно новым законам наследования при отсутствии завещания, разрабатываемым сейчас в Дели.

В десять часов Махеш Капур сказал своему давнему коллеге-адвокату:

– Что же, этот мерзавец думает, будто ему все сойдет с рук? Он пришел ко мне, совал деньги, просил, чтобы я сделал для него исключение после отмены системы заминдари – не трогал его земли! Честное слово, меня так и подмывало вызвать полицию. Арестовать его, и черт бы побрал его титул! Может, когда-то раджа и правил Мархом, но пора ему усвоить, что штатом Пурва-Прадеш правят другие люди. Ясное дело, он и ему подобные попытаются оспорить законопроект в суде. Думают, мы не готовы? Вот зачем я вас позвал, хочу проконсультироваться.

В одиннадцать часов он говорил:

– Лично для меня основная проблема заключается не в храме или мечети, тут надо ставить вопрос по-другому: как двум религиям мирно сосуществовать в Брахмпуре? Мауляви-сахиб, вы знаете мои взгляды на этот счет. Я прожил здесь всю жизнь. Конечно, между представителями двух конфессий существует недоверие, но мы должны его преодолеть! Вы ведь понимаете. Весь рядовой состав Конгресса против вступления в партию членов Мусульманской лиги. Что ж, это вполне ожидаемо. Но в Конгрессе давно существует традиция индусско-мусульманского сотрудничества, и, поверьте мне, они не зря туда стремятся! Что касается партийных списков, даю вам слово: мусульмане будут представлены у нас в достаточном количестве. Вы не пожалеете, что у нас нет для них зарезервированных мест или отдельных избирательных округов. Да, мусульмане-националисты, которые всю свою жизнь проработали в партии, получат преимущество, но, если мне доверят решать этот вопрос, места останутся и для других.