Чтение онлайн

Рашид не двигался. Затем он прижал правую руку ко лбу.

– Так что ты на это скажешь? – сердито потребовал у него ответа Ман.

Он собирался зайти к Саиде лишь перед отъездом, но теперь он чувствовал, что должен сразу рассказать ей о встрече с Рашидом и о том, какой тревожный оборот принял их разговор. Он только надеялся, что все это не приведет к каким-нибудь непоправимым последствиям и не испортит его последний вечер перед отъездом.

– Я еще посижу здесь, – сказал наконец Рашид, – и все обдумаю.

Последние слова он произнес с угрозой.

17.4

Ман оставил Рашида на время в покое. Его волновал вопрос о патвари, затронутый Рашидом. Он смутно помнил, что кто-то – не то отец Рашида, не то дед – упоминал патвари. Ман знал, что его друг сочувствует беднякам деревни и ссорится из-за них с родными. Он вспомнил, как они ходили к нищему умирающему старику, из-за которого у Рашида произошел конфликт со старцами перед мечетью. Но Рашид был очень несговорчив, очень многого требовал от других и от себя самого, побуждаемый гордостью и гневом, рвался к тому, что задумал, сметая все на своем пути, и восстанавливал таким образом людей против себя, а себя доводил до полного изнеможения. «Может быть, какое-то конкретное событие потрясло его и настроило таким образом?» – думал Ман. Сначала Рашид отнесся к нему здраво, но постепенно начал воспринимать искаженно. Он по-прежнему давал уроки, но хватало ли этого на жизнь? Судя по его виду, он нуждался. Относился ли он к своим урокам так же добросовестно, как прежде, требуя от учеников безукоризненных алефов? Что думают о нем его ученики и их семьи?

И что думает его собственная семья? Знают ли они, как он живет? Если знают, то почему бросили его в таком бедственном положении? Ман решил, что, приехав в Дебарию, обязательно спросит их напрямую, что они знают, и расскажет то, чего они не знают. И где, кстати, сейчас живет жена Рашида с детьми?

Беспокоясь за судьбу Рашида, Ман отчасти поделился своими тревогами с Саидой-бай. Он не мог понять, чем заслужил ненависть Рашида и что означало «условное прощение» им воображаемой вины Мана. Образ Рашида и его несуразные фантазии не давали Ману покоя несколько недель.

Саида так встревожилась за безопасность Тасним, что позвала привратника и велела ему не пускать в дом бывшего учителя арабского языка ни под каким видом. Когда Ман сообщил ей об убеждении Рашида, будто существует заговор с целью женить его против его воли на сохнущей от любви к нему Тасним, Саида с возмущением и отвращением прочла ему отрывок из одного письма Рашида, который со всей несомненностью свидетельствовал о том, что всепоглощающей страстью был охвачен сам Рашид. Он писал, что хотел бы погрузиться лицом в облако ее волос, и высказывал еще много подобных желаний. Если раньше Рашид из принципа всегда писал чрезвычайно аккуратно, то под влиянием страсти его почерк превратился в каракули. Судя по данному отрывку, Саида беспокоилась не напрасно. Ман не мог не посочувствовать ей, когда, услышав о бредовой теории заговора со всеми ее изворотами, о которых она не имела представления, Саида до того разволновалась, что не могла сосредоточиться ни на чем: ни на музыке, ни на Мане, ни на самой себе. Он безуспешно пытался отвлечь ее от тревожных мыслей. Она казалась такой беззащитной, что ему отчаянно хотелось успокоить ее в своих объятиях, но он чувствовал, что ее расстройство легко воспламенимо и взрывоопасно и что он получит сокрушительный отпор.

– Если тебе понадобится какая-либо помощь, – сказал он ей, – сразу пошли за мной. Я, правда, не знаю, что с этой проблемой делать и что посоветовать. Я буду в округе Рудхия, но в доме наваба-сахиба знают, как со мной связаться. – Ман не стал предлагать ей в качестве пункта связи Прем-Нивас, потому что там Саида-бай была теперь персона нон грата.

Саида-бай восприняла его совет почему-то с некоторым испугом.

– Наваб-сахиб обещал поддержать кампанию отца, – объяснил Ман.

– Бедная девочка, бедная девочка, – проговорила Саида. – О господи, что это за мир! Иди, Даг-сахиб, Бог тебя храни.

– Ты уверена, что…

– Да.

– Я вряд ли смогу думать о чем-либо, кроме тебя, – сказал Ман. – Улыбнись мне, по крайней мере, на прощание.

Саида-бай улыбнулась ему, но глаза ее оставались грустными.

– Послушай, Ман, – обратилась она к нему на этот раз по имени, – веди себя очень осмотрительно. Не отдавай свою судьбу в руки одному человеку. Будь самим собой. И если даже меня не пригласят на Холи в Прем-Нивас, приходи ко мне, и я тебе спою.

– Ну, до Холи еще три месяца, а я вернусь максимум через три недели.

– Да-да, – рассеянно кивнула Саида. – Совершенно верно. – Она раза два медленно встряхнула головой и закрыла глаза. – Не знаю, Даг-сахиб, отчего я так устала. Мне даже кормить Мийю Миттху не хочется. Да храни тебя Господь.

17.5

Электорат округа Салимпур-Байтар составляли около 70 000 человек, из которых примерно половина была индусами и половина мусульманами.

Кроме двух указанных в названии городишек, округ включал более сотни деревень, в том числе и Сагал с Дебарией, где жила семья Рашида. В Законодательное собрание от него избирался только один депутат. На это место претендовали десять кандидатов: шесть от различных партий и четыре независимых. От Индийского национального конгресса был выдвинут министр по налогам и сборам Махеш Капур. Одним из независимых был Варис Мухаммед Хан, фиктивный кандидат, которого наваб-сахиб Байтара включил в список на тот случай, если его друг Капур не получит добро от Конгресса или уклонится по той или иной причине от предвыборной гонки.

Варису идея выступить в качестве кандидата понравилась чрезвычайно, хотя он и понимал, что его задача – продвигать всеми средствами Махеша Капура. Видя свое имя в списке кандидатов, вывешенном в офисе уполномоченного по выборам, Варис гордо улыбался. Список был составлен в порядке английского алфавита, и фамилия Хан шла сразу после Капура. Варис счел это соседство знаменательным – их имена стояли чуть ли не под одной шапкой. Все знали, какую роль играет Варис в предвыборной кампании, тем не менее его имя в одном списке с самыми известными людьми округа и даже штата придавало ему вес в форте Байтар. Мунши по-прежнему командовал им, но более осмотрительно. А если Варису не хотелось подчиняться, он всегда мог сослаться на загруженность предвыборной суетой.

Когда Ман с отцом прибыли в форт Байтар, Варис заверил их:

– Ну вот, министр-сахиб и Ман-сахиб, что касается района Байтара, то можете положиться на меня. Я все обеспечу: транспорт, митинги, барабанный оркестр, певцов – все. Скажите только людям в Конгрессе, чтобы прислали побольше плакатов с Неру и флагов Конгресса. Мы разместим их повсюду. И целый месяц мы не будем давать людям спать спокойно, – продолжал он радостно. – Они даже не услышат азан из-за наших лозунгов, вот как. Я позаботился о том, чтобы была горячая вода для вашей ванны. На завтра я организовал поездку по деревням, а вечером мы вернемся в город, и будет митинг. Ман-сахиб может поохотится, если хочет, – но боюсь, для этого не будет времени. На первом месте выборы, на втором нильгау. Но прежде всего я должен проверить, достаточно ли наших сторонников отобрано для посещения сегодняшнего митинга Социалистической партии, где они должны сорвать выступления ораторов своими вопросами и замечаниями. Эти харамзады даже не задумываются о том, что наш наваб-сахиб имеет полное право получить компенсацию за земли, которые у него отбирают, представьте себе! Сущая несправедливость. Они обирают его, а теперь хотят еще и оскорбить… – Варис осекся, осознав, что говорит это не кому иному, как автору злополучного законопроекта. – Я хочу сказать… – Не окончив фразы, он ухмыльнулся и энергично мотнул головой, словно вытряхивая эти мысли из головы. Они же были теперь как-никак союзниками. – Мне надо проверить там кое-что, – сказал он и оставил их на время одних.

Ман принял ванну не торопясь и расслабившись. Выйдя, он присоединился к отцу, в нетерпении ожидавшему его. Они стали обсуждать кандидатов, возможную поддержку людей из разных регионов, разных каст и вероисповеданий, свою стратегию по отношению к женщинам и другим группам населения, расходы на кампанию и способы оправдать их, а также маловероятную возможность уговорить Неру выступить в их округе во время его визита в Пурва-Прадеш в середине января. Ману было очень приятно, что отец обращался к нему гораздо уважительнее, чем обычно. В отличие от сына, Махеш Капур никогда не бывал в этом округе, но Ман считал, что отец может просто использовать опыт, накопленный в общении с людьми в Рудхии. Махеш Капур не делил людей на касты и не был по-настоящему религиозным человеком, однако значение этих факторов для предвыборной кампании живо интересовало его, и потому он внимательно слушал рассказы Мана о демографических особенностях этого непростого региона.

Рассматривая независимых кандидатов – кроме Вариса, который работал на Махеша Капура, – они не видели никого, кто мог бы реально соперничать с ним. Большим преимуществом было также то, что Махеш выступал от партии Конгресс, хотя, конечно, партийные предпочтения в этом округе не были ему известны. Конгресс был партией независимости и партией Неру, он гораздо лучше других финансировался, имел больше организаций на местах, и людям гораздо легче было признать его – хотя бы потому, что его флаг шафранного цвета с белым и зеленым и c прялкой в середине напоминал национальный индийский. Почти в каждой деревне работали один-два члена Конгресса, которые в последние годы участвовали в социальном обеспечении населения и собирались активно выступить в начавшейся предвыборной кампании.