Чтение онлайн

Некоторые фермеры-арендаторы спрашивали об отмене системы заминдари, но делали это очень осторожно из-за присутствия Вариса, слуги наваба-сахиба. При этом все чувствовали себя неловко, но Махеш Капур, понимая их мотивы, объяснял людям их права, обеспеченные новым законом.

– Это не значит, что можно уклоняться от уплаты земельной ренты, – сказал он. – Верховный суд рассматривает сейчас четыре иска – от штатов Уттар-Прадеш, Пурва-Прадеш, Мадхья-Бхарат и Бихар, – и будущее законопроекта об отмене системы заминдари определится в самое ближайшее время. А пока что никому не позволено сгонять арендаторов с земли. Назначены санкции против махинаций с земельными книгами – это касается как землевладельцев, так и арендаторов. Правительство, состоящее из членов Конгресса, планирует перемещать патвари из одной деревни в другую каждые три года, чтобы они не укоренялись слишком глубоко в одном месте, извлекая из этого выгоду. Каждый патвари должен знать, что его строго накажут, если он будет подкуплен и нарушит закон.

Безземельные сельские труженики держались очень робко и даже с трудом решались присутствовать на встрече, а не то что говорить. Махеш Капур обещал им распределение излишков неиспользуемой земли, если таковые обнаружатся. Но в целом он мало что мог сделать для этих наименее защищенных бедняков, потому что его законопроект не затрагивал их положения.

В некоторых местах люди так нищенствовали, голодали и болели, что в своем тряпье напоминали дикарей. Их хижины разваливались, скот был полудохлый. В других деревнях жили чуть лучше и могли даже нанять учителя для детей, а также соорудить помещение для занятий.

Пару раз Махеша Капура спросили, к его удивлению, правда ли, что С. С. Шарму собираются перевести в Дели, а его самого изберут новым главным министром Пурва-Прадеш. Он опроверг первый слух, добавив, что, если бы даже оно было правдой, второе вовсе не обязательно последовало бы за этим. Можно быть практически уверенным, что он будет министром, сказал он, но он просит их голосовать за него не по этой причине. Они должны сделать это, если хотят видеть его своим представителем в законодательном органе. Он говорил абсолютно искренне, и все это чувствовали.

Постепенно даже те деревенские жители, которые выигрывали от нового закона об отмене системы заминдари, стали с уважением относиться к навабу-сахибу и его потребностям.

– Не забывайте, – говорил Варис каждый раз, – наваб-сахиб просит вас голосовать не за меня, а за министра-сахиба. Опускайте свои бюллетени в урну с двумя волами, а не с велосипедом. Бюллетень надо обязательно просунуть в щель в урне, а не просто оставить его на ней сверху, а то следующий человек, войдя в будку, сможет опустить его совсем в другую урну. Это понятно?

Местные партийные работники и волонтеры Конгресса были очень рады воочию видеть Махеша Капура и польщены этим. Они неизменно вешали на него гирлянды цветов и сообщали ему, в каких деревнях он скорее всего найдет поддержку, а также намекали, где ему лучше появляться без Вариса. Им, в отличие от него, наваб-сахиб ничего не платил за агитацию, и они могли разыгрывать антифеодальную карту гораздо эффектнее, чем даже сам автор антизаминдаровского законопроекта. Они ходили группами по четыре-пять человек из деревни в деревню, взяв с собой только посох, бутылку с водой и горсть сухих зерен, распевали партийные и патриотические песни и даже религиозные гимны и собирали вокруг себя потенциальных избирателей, чтобы прожужжать им уши о великих достижениях партии Конгресс со времен ее основания. Ночи они проводили в деревнях, не тратя деньги из средств, выделенных Махешу Капуру на проведение предвыборной кампании. Они были разочарованы тем, что он не загрузил джип партийными плакатами и флагами, и взяли с него обещание прислать и то и другое в большом количестве. Они также познакомили Капура с особенностями кастовой структуры в разных районах, сообщили о событиях, происшедших в той или иной деревне, и связанных с этим важных фактах и рассказали популярные местные шутки, что было не менее важно для установления контакта с населением.

Время от времени Варис, чтобы расшевелить публику, выкрикивал почти наугад какие-нибудь имена:

– Наваб-сахиб…

– Зиндабад![206] – кричала публика в ответ.

– Джавахарлал Неру…

– Зиндабад!

– Министр Махеш Капур-сахиб…

– Зиндабад!

– Партия Конгресса…

– Зиндабад!

– Джай…

– Хинд!

После нескольких дней предвыборной скачки в пыли то на жаре, то на холоде голоса у выступавших охрипли, горло стало болеть. Наконец, пообещав Варису вернуться вскоре в байтарские деревни, Махеш Капур с сыном, взяв второй джип в форте, отправились в Салимпур. Там они остановились в доме местного представителя Конгресса и стали посещать лидеров разных каст и национальных объединений этого небольшого города-крепости: индусских и мусульманских мастеров золотых дел, которые верховодили на ювелирном рынке, а также кхатри, поставлявших ткани, и курми, снабжавших горожан овощами. На мотоцикле примчался Нетаджи, внедрившийся в городской комитет Конгресса, и развесил вокруг в честь приезда Мана с отцом партийные флаги и эмблемы. Мана он обнял как старого друга и предложил первым делом послать лидерам чамаров две большие жестянки спирта местной выгонки, которые развили бы у них вкус к общению с представителями Конгресса. Махеш Капур наотрез отказался делать что-либо подобное, и Нетаджи посмотрел на него в изумлении, недоумевая, как ему удалось стать такой крупной фигурой, не умея здраво мыслить.

Вечером Махеш Капур посетовал в разговоре с Маном:

– Что это за страна, в которой я имел несчастье родиться? Эти выборы хуже, чем все предыдущие. Всюду касты, касты и касты. Мы зря добивались всеобщего голосования. Раньше было в сто раз лучше.

Ман, дабы его успокоить, сказал, что играют роль и другие факторы. Он понимал, что отца волнуют не собственные шансы на победу в выборах, которые были неоспоримы, а общее состояние дел. С каждым днем он уважал отца все больше. Махеш Капур работал по намеченной программе предвыборной кампании с таким же усердием, такой же прямотой и бескомпромиссностью, с какими разрабатывал законопроект о заминдарах. Он действовал осмотрительно, но не изменяя своим принципам. Эта работа, физически более тяжелая, чем труд в Секретариате, начиналась вдобавок на рассвете, а заканчивалась нередко за полночь. То и дело он высказывал сожаление, что ему не помогает жена, и даже интересовался ее здоровьем. Но он ни разу не пожаловался на то, что обстоятельства лишили его спокойного положения в знакомом ему округе Старого Брахмпура и навязали ему сельский район, где он практически никогда не бывал и не имел никаких деловых связей.

17.8

Если во время Бакр-Ида Махеш Капур был удивлен популярностью Мана в Дебарии, то известность его сына в районе вокруг Салимпура поразила не только его, но и самого Мана. О его конфликте с мунши никто не знал, однако пребывание Мана в деревне стало чем-то вроде местного мифа, в пересказываемых деталях которого он с трудом угадывал реальные события. В Салимпуре он познакомил отца с тощим веретенообразным и саркастичным школьным учителем Камаром. Камар сразу лаконично обронил, что Махеш Капур может рассчитывать на его голос. Ману это показалось довольно странным – они не успели даже затронуть этот вопрос, – но он не знал, что Нетаджи с презрением поведал Камару об отказе Махеша Капура подкупать чамаров выпивкой, на что Камар тут же ответил, что будет за Капура голосовать, хоть тот и индус.

Краткий визит самого Махеша Капура в Салимпур на Бакр-Ид тоже не был забыт. Хотя он был людям незнаком, они чувствовали, что его интересуют не только их голоса, он не залетная птица, которую после выборов они не увидят.

Ману нравилось встречаться с людьми и агитировать за отца. Он стал испытывать к нему сочувствие. Иногда, очень устав, Махеш Капур бывал, как прежде, раздражителен, но Ман не обижался. «Может, из меня получится политик? – думал он. – Мне это, несомненно, нравится больше всего остального, чем я пытался заниматься. Но предположим, я смогу пробиться в Законодательное собрание или парламент. Что я буду делать, попав туда?»

Время от времени Мана охватывала жажда активных действий, он садился на водительское место и крутил баранку с такой лихостью, что джип, украшенный флагом и разноцветными гирляндами, несся с головокружительной скоростью по дорогам, пригодным разве что для воловьих повозок. Это вызывало у него опьяняющее ощущение свободы, а у всех других – сотрясение внутренних органов и психологический шок. В автомобиль, рассчитанный на двух пассажиров впереди и максимум четырех на заднем сиденье, набивалось порой до десяти-двенадцати человек с запасами еды, мегафонами, плакатами и прочими предвыборными аксессуарами. Джип непрерывно сигналил и оставлял позади тучи пыли и яркие воспоминания о себе. Однажды в радиаторе образовалась течь, и водитель, обругав его, подмешал в воду куркуму; смесь мгновенно заткнула дыру.

В то утро, когда они приближались к Дебарии и Сагалу, Ман пребывал в плохом настроении. В последние дни он время от времени вспоминал Рашида, но гнал от себя мысли о нем, предпочитая занимать голову насущными делами. Теперь же он думал о том, что скажет родным Рашида. Возможно, они и без Мана знали о нем все. Камар и Нетаджи не спрашивали его о Рашиде – но общение с ними было очень кратким.

Мана одолевали и другие вопросы, и потому он молчал, вместо того чтобы напевать за рулем, по обыкновению, какую-нибудь газель. «Намеревался ли Рашид всерьез собирать голоса в пользу Социалистический партии?» – думал он. Откуда у него возникло это заблуждение относительно Тасним и враждебность к Ману? Ман опять вспоминал тот день, когда они навещали больного старика в Сагале. Он чувствовал, что Рашид по натуре добрый человек, а не расчетливый малый, каким он представлялся Саиде-бай.