Чтение онлайн

Поэтому именно я (а не кто-то другой) встал из-за стола, подчеркнуто твердо вышел в коридор и поднялся на одиннадцатый этаж, где обитали в одиночных комнатах сумасшедшие люди с физико-технического факультета. Известно, что девять из десяти первокурсников физтеха в первые полгода теряют рассудок под влиянием технического спирта и тяжелых формул, но зато оставшийся процент за десятерых двигает вперед отечественную науку. Данила с ума не сошел, а потому отечественная наука надеялась на него - и, кажется, совершенно напрасно. Размышляя об этом, я постучал в дверь (звонок куда-то подевался, хотя я честно искал его минуты две).

Данила возник на пороге, и я увидел на нем огромные белые шорты до колен. В рыжих волосах на груди тускло поблескивал нательный крестик, а в ушах торчали крошечные наушники аудиоплейера. Лицо Данилы было тяжелым и скучным, но я все равно шагнул через порог.

Я знал, что завтра у него пересдача экзамена по теорфизу и потому удивился, заметив на столе не развал запредельных учебников, а одинокую и толстую черную книжку - на обложке читалось короткое слово: "БЕСЫ". Данила вынул наушники и бросил плейер на кровать.

Я мужественно выдержал взгляд волчьих глаз и с ходу попросил денег.

– Зачем тебе деньги, Стеня?
– Он тяжко опустился в кресло, и я рассказал ему про колокол. По простоте душевной.

Он слушал, листая "БЕСОВ", и определенно скучал. Наконец, я замолчал, и в комнате мерно затикал электрический будильник.

– Когда вы едете?
– спросил он, откладывая книгу.

– А прямо сейчас, если деньги дашь.

– Я еду с вами.

Счастлив тот, кто встречает утро похмелья своего в домашней постели. Я же оторвал больную голову от жесткой повлажневшей подушки с клеймом МПС и, увидев над собой пластиковый потолок купе, в медлительном ужасе сомкнул веки. Я помнил страшный Петербургский вокзал, затянутый волнами едкой гари, поднимавшейся от горевшего мусора. Помнил вокзальный буфет - мы ждали посадки на мурманский поезд, пели неприличные песни про муниципальных милиционеров и в упор обсуждали ночную девушку, развлекавшую огромного тощего негра за соседним столиком. У девушки были губы в шоколадной помаде и серебристая ювелирная змейка на шее... Проснись я раньше, все сталось бы иначе, но я открыл глаза где-то между Сухиничами и Костерином - наш поезд был уже критически близок к Кандалакше, и пришлось ехать до конца.

Какой там колокол! Все, что мне нужно, это три таблетки "Алка-Зельтцер". Провинциальный вокзалец был пустым и светлым - летнее утро светилось сквозь непромытые окна. Старинный паровозик дремал на постаменте, и его спящее лицо было болезненно-чинным, как у крейсера "Аврора". Мы сидели в жестких стульях с фанерными спинками и думали, где найти денег на обратный билет до Москвы. А Мстислав не сидел и не думал. Он поморщился и, прижимая ладонь к животу, пошел в противоположный конец вокзала - ну, всякое бывает с людьми, тут понимание нужно. По пути он стянул с газетного прилавка тоненькую четвертушку районной "Зари Заполярья" (три рубля за экземпляр) и, свернув ее в трубочку, удалился с выражением боли на лице.

Его не было минут пять. Наконец Данила, оторвав плоские ладони от лица, вгляделся в дальний угол здания и удивленно двинул бровью: Мстислав приближался стремительно, расталкивая старушек, юрко путавшихся под ногами, - русые волосы необычно растрепаны, влажные татарские глаза (подарок покойной бабушки) глядят ненормально. Еще мгновенье - и он рядом: молча, не моргая, протягивает обрывок заполярной газетки.

Кратковременная схватка с Алексисом (четыре кадра из регби) - и я побеждаю: в руках расправляется неприлично помятый кусок газетной передовицы. Сразу - жирный заголовок с обкусанными буквами на конце: "КОМУ МЕШАЕТ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДН..." Еще прыжок в сторону - подальше от жестких пальцев Данилы, тянущихся к моей бумажке, и читаем - скорей, прыгая по абзацам: "...Возрождение религиозного самосознания не должно привести к средневековому наступлению на отечественную науку. Музейное дело утратило покровительство властей... Подобно тому, как семьдесят лет назад уничтожались храмы и монастыри, сегодня разрушаются музейные комплексы"... Дальше, быстрее: "...активную деятельность развернул приехавший в наш район из Архангельска отец Андроник (Гуляев), отличающийся удивительной деловой хваткой и умением решать хозяйственные проблемы за чужой счет.,.", "...Вопрос о передаче Русской Православной Церкви комплекса зданий историко-архитектурного заповедника Спасо-Челобитьевского монастыря не может быть решен положительно до тех пор, пока..." Все это неинтересно - дальше, дальше!
– "возможность возгорания от огня свечи...", "...о невозможности сохранения здания в условиях ежедневной эксплуатации во время церковных служб"... Мимо!
– ага, вот: "бесценный музейный экспонат, шитое золотом покрывало с мощами местного святого было передано храму еще в прошлом году, а теперь...", "....теперь решается вопрос о судьбе уникальной находки, обнаруженной два месяца назад в старом русле реки Супонь -речь идет о серебряном колоколе работы неизвестного мастера XVI века"...

Здесь начинается Русская Игра. Прежде чем читатель перевернет эту страницу, ему придется сделать свой выбор. Если тебе плохо с нами, добрый читатель, - не уходи. Если тебе неуютно с нами, всегда помни: это не более чем сказка. Просто игра: в любой момент можно закрыть книгу, и строки исчезнут, и Русь оставит тебя в покое. Если мы тебе чужие, не верь ни единому слову. Помни, что в природе не бывает серебряных колоколов. Повторяй себе, что история не движется вспять. Убеждай себя, что прежнюю, колокольную родину уже не вернуть. Если ты поморщился в середине предыдущей фразы, прошу тебя: не доверяй глупым северным легендам. Потому что, поверив старому Евсеичу хоть на миг, ты попадаешь в ловушку, в русскую западню: ты уже не просто читатель, а... действующее лицо будущих томов этой книги. Согласившись с нами, ты принимаешь правила этой Игры - а ведь это не "просто игра" и уж, конечно, никакая не сказка. Открою тебе секрет: удар колокола НЕ возвращает древнюю, былинную Русь ДЛЯ ВСЕХ. Он дарит ее только тому, кто поверил... Берегись, игрок: не вышло бы так, что в тот самый момент, когда ты вдруг почувствуешь реальность возвращенной истории, какой-нибудь идиот под Кандалакшей ударит в серебряный колокол, и...

...твои родные недосчитаются тебя в конце двадцатого века.

ДНЕВНИК МСТИСЛАВА,

залесского вора и скомороха,

сына Лыковича,

холопа князя Всеволода Властовского

Бред какой-то. Я никогда ничего подобного не писал.

[Мстислав Бисеров,

студент юрфака МГУ

Глава первая.

Холоп - это звучит гордо

...Влага истине се у море Сувражье.

Волга впадает в Каспийское море. Подъезжая к сией станции и глядя на природу в окно, у меня слетела крыша [ 4.

Мне говорят: ты - холоп. Как нормальный человек должен ответить? Правильно: в глаз. Но в моем случае башню уже снесло, и поэтому спокойно узнаю, что я - Мстислав Лыкович. А еще у меня есть, оказывается, некий хозяин. Босса зовут Всеволод Властовский, а по профессии он князь. Из местных, залесских.

Он, видишь ли, князь. А я - просто псих (это уже диагноз). Но не только: я еще и холоп. Это звучит гордо. Однако в глаз все равно неплохо бы.

Волга впадает в синее море. Помутилось синее море, и ничего-то в волнах не видно, только мысль одна маячит: а что это я тут делаю? А что делать, как говаривал Чернышевский? Переваривать обед, благо нам хорошо вдвоем. Клуха принесла мне "братину" второсортного риса и настаивает, что это есть драгоценное сорочинское пшено. Параллельно я царапаю на бересте разные символы, и получается та смысловая пурга [5, которую вы читаете. Эй, да читаете ли вы? Физиономия бескайфовая, и в глазах мало радости! Это наезд. Я попрошу поболе к себе внимания. Можно даже выбросить нижнюю челюсть вперед и вниз. Как бы она сама отвалилась, как бы от удивления. Еще бы: вы ж не какого-нибудь Джонни Толкина читаете или Эдика Гамильтона - вы имеете своими глазами "берестяные грамоты последней четверти Х века с ненормативной лексикой московских панков [ 6 эпохи Третьей республики". Вы думали, я бессознательно иголкой бересту царапаю? А вот вам кегли! [ 7 Я архиважным делом занимаюсь: создаю уникальный памятник древнерусской литературы, как напишут потом гнилые интеллигенты из Историко-архивной академии, факультет книжных червей. Слышите, как лектор вещает с кафедры:

"Неизвестный автор так называемых "Стожаровых таблиц" не только чудесным образом знаком с творчеством Чернышевского, но и позволяет себе иронически отзываться о далеких своих потомках, то есть о нас с вами"...

Хэлло, потомки! (Надеюсь, вы уловили презрительную интонацию.) Хорошо вам, потомкам, баночное пивко потягивать и по ящику MTV наблюдать. А у меня тут новая жизнь. Farewell [8 теперь "блэк лэйбелам", и траве-муравке, и курсу бакса [ 9, и цветным кондомам. Hasta la vista, baby! I'll never be back.

Мой новый друг Лито (это парень из местных, тут снисхождение нужно) говорит, что я волшебник. Он хоть и слепой, а берестяные резы [ 10 понимает - пальцем по строке проводит, и получается быстрее, чем глазами. "Знаки у тебя на бересте неземные, говорит. От них, мол, даже пальцу жарко читать". Я ему популярно вставил коленом и объясняю: "Ты, гоблин, не пытайся умные слова произносить. Я тебе, тормозу, не волшебник и не шаман, а старший товарищ, накачанный эрудицией. Учись, пока я добрый: это не знаки, а кириллица. Великая и могучая, как русский язык. Кириллица - это... ну, как бы такая важная опция [ 11... ее используют белые люди - красивые и богатые - вместо алфавита. Вы тут, варвары, еще не доросли до такой крутизны". "Научи, - говорит, - знаки резать по-вашему, мне, дураку, понравилось". Ага, щазз. Сам какому-то локальному кумиру молится, поганец, жертву ему притаранил сегодня в полдень - и подавай тут же русскую азбуку! Еще предпосылки недозрели. У вас существует своя аборигенская клинопись, крючковатая - вот и пользуйся ею.

Угу. В мозги потомков я загрузил уже килобайт [ 12 триста, а все мимо темы. Мысли вязнут, как яровийский [13 ковш в медовухе, и в головной конечности гулко, как в колоколе. Йес-с-с! Колокол вспомнился.

Разумеется, мы его нашли - это ясно, как пень. Он (то есть не пень, а колокол) лежал на складе - в той самой заброшенной церкви, колокольню которой мы мечтали использовать в своих целях. Тракторный ковбой Серега с трудом объяснил, что гремливая железка сохнет тут без здорового секса уже второй месяц и что можно бы заместо нее мешки с комбикормом поставить, да нельзя: музейный очкарик велел беречь от отца Андроника. Мы стали Сереге всячески объяснять обстановку, как умели, Авторитет очкарика, и верно, неглубоко сидел внутри Сереги, и уже на второй пол-литре пелена спала с его глаз. Он явственно ощутил, что мы-то и есть его пожизненные друзья, и чтобы забирали свой колокольчик немедля, раз уж нам так понравился, а что музейные от него, от Сереги, и слова доброго не дождутся, потому что голова у них не по-нашему, не по-русски подвешена. Мы пытались оторвать Серегу от идеи немедля, по дружбе затащить колокол наверх, под полуразбитый купол колокольни, но Серегу тянуло на экшн [14, он хотел действовать, и никто не устоял на его пути. Совершенно фантастическим образом (иначе говоря, по пьяному делу) колокол был "здынут" наверх и остался в приподнятом состоянии до утра - закрепить язык, и вперед, и согнутся шведы.